«Когда мы были на войне…» Эссе и статьи о стихах, песнях, прозе и кино Великой Победы

В новейшую эпоху поэт считал нужным открыто высказываться по вопросам политики. Ещё в советское время он одним из первых подписал письмо в защиту Ю. Даниэля и А. Синявского (вообще таких защитных писем им поддержано немало), и вот, по иронии судьбы, именно Синявский, а также прозаик, диссидент В. Максимов призвали в 1993 г. Б. Ельцина подать в отставку с поста Президента России после расстрела парламента. Ирония заключается в том, что как раз Левитанский (как и его друг Б. Окуджава, как и большой ряд известных российских литераторов) подписали известное обращение к Ельцину, опубликованное в газете «Известия» 5 октября 1993 г., так называемое «Письмо 42-х». Разумеется, всяк волен исповедовать любые политические убеждения. Однако если бы в данном случае не два «но». Первое: авторы письма призвали главу государства к решительной расправе над политическими оппонентами, без суда и следствия. И второе: призывы эти, бродившие в умах «гуманистической либеральной интеллигенции», увенчались всё-таки трагическим результатом, ведь в ходе событий 21 сентября — 4 октября 1993 г., произошел силовой разгон Верховного Совета России с обстрелом здания парламента из танков и гибелью людей: по официальным данным 148 человек, а по данным защитников Верховного Совета России — до 1500. Таковым оказалось «торжество демократии», повлиявшее, несомненно, на весь ход русской новейшей истории.

Неадекватность той власти Левитанский всё-таки почувствовал. В год начала чеченской кампании, 1995-й, на церемонии вручения Государственной премии России поэт обратился к Ельцину с призывом прекратить войну в Чечне: «…Наверное, я должен был бы выразить благодарность также и власти, но с нею, с властью, тут дело обстоит сложнее, ибо далеко не все слова её, дела и поступки сегодня я разделяю. Особенно всё то, что связано с войной в Чечне — мысль о том, что опять людей убивают как бы с моего молчаливого согласия, — эта мысль для меня воистину невыносима. За моими плечами четыре года той большой войны, и ещё маленькая война с японцами, и ещё многое другое — думаю, что я имею право сказать об этом…». На заседании «круглого стола» московской интеллигенции, проходившем в мэрии, поэт вновь вернулся к этой теме, и сердце не выдержало.

Поэт похоронен в Москве.

* * *

Неповторимость индивидуальной интонации, которую Юрию Левитанскому удалось обрести, даётся не каждому стихотворцу. В общем-то, это нечастый случай — столь позднего оформления дара. (Сделано наблюдение, что, например, Гёте лучшие свои сочинения создал уже после 50-ти лет.) Мысль Ю. Левитанского всё же весьма необыденна: «…Я убеждён: старость — самое подходящее время для поэзии, и фактически всю поэзию XX века, лучшие её образцы сделали старики. Правда, в старости делать поэзию довольно трудно… Сердце не выдерживает». Это он сказал в статье «Миссия» (Газета независимой интеллигенции; сентябрь, 1993 г.) И там же: «Я убеждён в том, что художник, если он настоящий, должен постоянно испытывать стремление к самообновлению: в известном смысле даже традиция — это только обратная сторона новаторства, поскольку понятию традиции отнюдь не чужда эволюция. Ведь именно эволюция и создаёт неповторимость каждого отдельного поэта: интересен тот путь, который пройден им одним и который другим повторён быть не может».

Быть может, в дерзновениях стихотворцу Левитанскому помогала и его поздняя любовь: когда ему было 63 года, он женился на 19-летней. Но творческая дерзость Юрия Давидовича несомненна: такого обилия глаголов, тем более поставленных в рискованнейшие рифмующиеся позиции, не сыщешь ни у кого в русской поэзии ХХ века. Всё поэтическое письмо Ю. Левитанского озарено таким светом любви и мастерства и, если угодно, исполнением поручения павших соратников, что автор, ничтоже сумняшеся, рифмует невозможное: «стал — отстал», «ушёл — пошёл», «могу — бегу», как в его поющемся «Сне об уходящем поезде»:

Один и тот же сон мне повторяться стал:мне снится, будто я от поезда отстал.Один, в пути, зимой, на станцию ушёл,а скорый поезд мой пошел, пошел, пошёл,И я хочу бежать за ним — и не могу,и чувствую сквозь сон, что всё-таки бегу.

В процитированном в самом начале статьи отрывке этот приём ещё более абсолютизирован: четыре нерифмующиеся строки чередуются строками, которые заканчиваются глаголами: «не исключить — не излечить — не разлучить — не различить». Но это никого не вводит в соблазн. Напротив, возникает своего рода кумулятивный эффект, или эффект накачки, как в лазере. Потому что за строками мастера стоит поручение судьбы.

Левитанский, как и всякий подлинный поэт, прежде и более всего писал о неуловимом, недостижимом, несказанном — о том, что можно внешне попытаться назвать, но нельзя определить и удержать: