«Когда мы были на войне…» Эссе и статьи о стихах, песнях, прозе и кино Великой Победы

…Русский язык (а базар был уверен,Что он московскому говору верен,От Украины себя отрезал,И принадлежность к хохлам отрицал).Русский базара был странный язык,Я до сих пор от него не отвык.Всё, что там елось, пилось, одевалось,По-украински всегда называлось.Всё, что касалось культуры, науки,Всякие фигли, и мигли, и штуки —Это всегда называлось по-русскиС «г» фрикативным в виде нагрузки.Ежели что говорилось от сердца,Хохма еврейская шла вместо перца.В ругани вора, ракла, хулигана,Вдруг проступало реченье цыгана.Брызгал и лил из того же источника,Вмиг торжествуя над всем языком,Древний, как слово Данила Заточника,Мат,Именуемый здесь матерком…

Имя русского писателя XII–XIII столетий Даниила Заточника выскакивает в финале этой реплики неизбежно — словно заточка из рукава «вора, ракла, хулигана». Ракло — особенное улично-базарное (но уже Благовещенского базара, «Благбаза») харьковское словцо, дореволюционное, означающее воспитанника бурсы, носившей имя святого Ираклия.

Вспомним афористичные, жёсткие, словно скрижальные, строки 1999 года молодого поэта Бориса Рыжего (1974–2001).

До пупа сорвав обноски,с нар полезли фраера,на спине Иосиф Бродскийнапортачен у бугра.Начинаются разборкиза понятья, за наколки.Разрываю сальный ворот:душу мне не береди.Профиль Слуцкого наколотна седеющей груди.

Молодой поэт, наш современник, подхватил ноту Слуцкого в русской поэзии. Потому и кажется нам, что поэт старшего поколения Дмитрий Сухарев, на протяжении многих лет устраивающий в Москве вечера поэзии поэтов-фронтовиков, на которых читает и поёт их стихи в сопровождении бардов, хотел бы тоже быть автором этих строк молодого Рыжего. Поскольку не раз высказывал в стихах своё отношение к Слуцкому как к Учителю: «К поэту С. питаю интерес» (1972), «Рыжий остров» («Физики запели Слуцкого…», 1975), «Подражание Слуцкому» (2001) и других. Есть у Д. Сухарева и стихи высочайшего трагизма, блистательные, написанные на кончину любимого поэта, — «Минское шоссе» (1986):

Ради будничного дела, дела скучного,Ради срочного прощания с МосквойПривезли из Тулы тело, тело Слуцкого,Положили у дороги кольцевой.

…

А у гроба что ни скажется, то к лучшему,Не ехидны панихидные слова.И лежит могучий Слуцкий, бывший мученик,Не болит его седая голова.

…

И стоим, как ополченье, недоучены,Кто не втиснулся, притиснулся к дверям.А по небу ходят тучи, а под тучамиЧёрный снег лежит по крышам и дворам.Холодынь распробирает, дело зимнее,Дело злое, похоронная страда.А за тучами, наверно, небо синее,Только кто ж его увидит и когда.

Это тоже зимний уход из земного мира, как и декабрьский уход харьковца Чичибабина в 1994-м, но у Слуцкого не начало, а излёт зимы — конец тусклого тульского февраля 1986-го.

Стихи Сухарева впечатляющи, и, как водится у мастера, последние две строки — стрелы навылет. Вместе с ним и теми, кто стоял у гроба Бориса Абрамовича, мы словно выходим под затянутый тучами небосвод, исполненные трагического расставания. Кажется, на кончину Слуцкого это самое сильное сочинение в русской поэзии.

Эпитет «чёрный» побуждает вспомнить другую эпитафию — песню фронтовика Б. Окуджавы на кончину В. Высоцкого (1980): «Белый аист московский на белое небо взлетел, / Чёрный аист московский на чёрную землю спустился». Ну и, разумеется, не забудем самое любимое нами у Окуджавы: «Проливается чёрными ручьями / Эта музыка прямо в кровь мою…»

И. Эренбургу Слуцкий посвятит самое популярное своё стихотворение «Лошади в океане» («Лошади умеют плавать, / Но — не хорошо. Недалеко…»), 1950-го года.

Из военной лирики Слуцкого — «Песня»: