Когда женщины правили Пятой авеню. Гламур и власть на заре американской моды

Джеральдина время от времени и сама сочиняла для «Гламура» тексты, подписывая их псевдонимом «Джерри». Но вскоре оставила эту привычку, когда ее стали засыпать письмами, адресованными «мистеру Джерри Штутцу», включая приглашения присоединиться к мужской попойке в узком кругу. Особенно она любила рассказывать о важной роли аксессуаров, о том, как дерзкой расцветки шарф или кожаный поясок могут оживить старый, поношенный наряд. Лучшие аксессуары, – писала она, – это не «спонтанные ненужные покупки, а адаптивные и уместные предметы, каждый из которых своим характером, своим цветом идеально подходит к ее [владелицы] одежде, к ее образу жизни». Умение выбрать подходящий аксессуар – это «шестое чувство, присущее любой элегантной женщине», – утверждала Джеральдина. Именно такой женщине «ее лучшая подруга или кавалер говорят: “Ты выглядишь великолепно!” – что на самом деле означает: “Чудесный костюм!”»[249]. Эти восклицания всегда можно было бы адресовать и самой Джеральдине. По сути дела, вверх по карьерной лестнице ее двигало именно «шестое чувство», и со временем у нее подобрался собственный «фирменный» набор аксессуаров: на голове – тюрбан, запястья увешаны громкими браслетами, начинавшими звенеть, когда она жестикулировала, и все это в сочетании с театральной манерой речи.

* * *

Джеральдину и ее сестру Кэрол, на четыре года младше вырастила мать. Они считались семьей среднего достатка и жили в Эванстоне, приличном пригороде Чикаго на берегу озера Мичиган – в среде, максимально далекой от мира высокой моды. Отец девочек, кровельщик Александр Гамильтон Штутц по прозвищу Задира, ушел от них, когда Джеральдина была еще подростком, и их мать Эстелла почти никогда о нем не говорила[250]. Набожная католичка, она до замужества служила в компании «Дюпон». «Я знаю, что у нее в подчинении было двенадцать человек, – рассказывала Джеральдина, – но больше мне ничего не известно. Сейчас мне ужасно жаль, что я никогда не расспрашивала мать о тех временах, когда она работала»[251]. Выйдя замуж, Эстелла ушла из «Дюпон». Но, столкнувшись с необходимостью поднимать дочерей в одиночку, устроилась к местному врачу отвечать на звонки. Она всегда держалась – и в этом Джеральдина пошла в мать – подчеркнуто достойно, обладала безупречными манерами, следила за собой. Каждое утро она перед работой облачалась в костюм, маникюр был неизменно аккуратен, волосы – идеально уложены. «У нее была выправка, словно к спине привязали шест», – вспоминает сегодня племянник Джеральдины Мэтью Хопкинс. «Бабушка была само совершенство, – добавляет его сестра Марта, – для своей работы она определенно одевалась чересчур нарядно»[252].

Эстелла копила, чтобы отправить Джеральдину с Кэрол на учебу в школу при монастыре Святой Схоластики, сравнительно недалеко от Эванстона. В старших классах Джеральдина хорошо успевала и проявила себя целеустремленной ученицей, добивающейся признания. Она активно участвовала в разных кружках и – как вспоминает одна из ее школьных подруг – «всегда и везде хотела быть президентом»[253]. Их класс оканчивал учебу в 1941-м, и в выпускном альбоме, за подготовку которого отвечала Джеральдина, одноклассницы рядом с ее фотографией приписали: «Ее энергичность выдает в ней лидера» и «Дипломат 41-го года». После выпуска она получила стипендию в чикагском женском католическом колледже Мундалайн, где планировала заниматься театральным искусством, чтобы потом отправиться в Нью-Йорк и выступать на Бродвее. Но, увидев, что ей достаются лишь мелкие роли, да и те нечасто, и будучи реалистом, Джеральдина решила переключиться на журналистику. Если Бродвей ей не светит, – рассуждала она, – то, может, новое занятие приведет на Манхэттен. Джеральдина многое переняла у матери – слабость к хорошей одежде, повышенное внимание к личным границам, – но консерватизм Эстеллы в это число не входил. Близко познакомившись с актерским и литературным ремеслом, Джеральдина отвернулась от своих католических корней, которые теперь считала вредной, подавляющей личность догмой.