Коммунизм как Религия

Коммунизм с самого начала выступал как светская религия, принци­пиально несовместимая с потусторонним воздаянием. Свой атеизм Ленин унаследовал не только от Маркса, но и от целой плеяды русских револю­ционных демократов, особенно Чернышевского и народников-террорис- тов. После смерти вождя Октябрьской революции Сталин получил ключи от новой церкви, ВКП(б), и у гроба Ленина поклялся хранить верность всем его заветам, прежде всего хранить единство церкви, то есть партии боль­шевиков: «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь» [12, 256]. У историков нет основа­ний считать, что Сталин нарушил данную клятву. Разве при нем не разру­шили тысячи храмов, не уничтожали, не ссылали, не посылали в лагеря верующих и священство, прежде всего православное? И разве большеви­стская партия, переименованная перед смертью вождя в КПСС, когда- нибудь отказывалась от своей «руководящей» роли по отношению к РПЦ, маргинальному институту советского времени?

Но эти аргументы не убедят тех, чье желание верить в святость «отца народов» слишком велико. Для такого желания не существует независи­мых исторических фактов. Коммунистическая вера исповедовалась в СССР слишком долго и в столь искаженной форме, что, видимо, просто вернуться к вытеснявшейся ею православной религии нельзя; возвраще­нию должен предшествовать противоестественный синтез старой и но­вой веры.

На самом деле Сталин не возродил в России православие, а в условиях войны, подчинившись народным настроениям и ожиданиям западных со­юзников, санкционировал создание церкви, подчиненной интересам ате­истического режима. Здесь он поступил как верный ученик Ленина, кото­рый учил менять — иногда довольно радикально — политику под влиянием изменившихся обстоятельств.

По радикализму нынешний режим в России, конечно, не идет в срав­нение со сталинским; не располагает он и идеологией, способной конку­рировать с коммунистической. Но это не помешало ему разрушить начат­ки институтов гражданского общества, упразднить разделение властей, свободу прессы и сколько-нибудь нестесненное выражение обществен­ного мнения. Не изменив ни одного слова в Конституции России, он про­сто перестал с ней считаться.

Здесь напрашивается аналогия со сталинским временем. В преддве­рии Большого террора, в декабре 1936 года, в СССР была единодушно принята «самая демократическая в мире» сталинская Конституция. Она не только предоставляла свободу слова, печати, собраний и митингов, улич­ных шествий и демонстраций, но и обеспечивала их исполнение «предо­ставлением трудящимся и их организациям типографий, запасов бумаги, общественных зданий, улиц и т. д., необходимых для их осуществления» [цит. по: 24, 45]. Ни одна из буржуазных конституций, трубили сталинские идеологи, не гарантирует реализации записанных в ней формальных сво­бод. «Эта статья, — писал в книге “Москва. 1937” Лион Фейхтвангер, — производит отрадное впечатление» [24, 45], и ему в тогдашней Европе вторили многие голоса.

Беда в том, что ни одним из прав, предоставляемых этой Конституци­ей, никогда никому не пришлось воспользоваться.

Жестокое истребление интернационально ориентированной револю­ционной культуры нынешние националисты и их покровители ставят в зас­лугу Сталину. Тут их трудно упрекнуть в непоследовательности. Но они заблуждаются, полагая, что эту бойню «отец народов» устроил ради воз­рождения православия. Религиозную форму русский национализм окон­чательно принял уже после распада СССР, а цели Сталина не выходили за пределы советского атеистического проекта.

Для националистов нынешняя власть — слишком умеренная. И недо­статочно православная. Ей, полагают они, надо еще многому учиться у Сталина. Недавно рупор этих кругов, Александр Проханов, заявил по ра­дио, что «Путин (на тот момент действующий президент. —М. Р.) если поднимется на цыпочки и очень постарается, то, может быть, сумеет за­вязать шнурки на ботинках Сталина».

К счастью, это действительно так — в начале XXI века второй Сталин в России невозможен. И в этом следует видеть завоевание миллионов лю­дей, заплативших за это огромную историческую цену.

Судьба «возвращений»

В период горбачевской перестройки многие в России и за границей верили, что она даст быстрые и ощутимые результаты. В 1990 году Жак Деррида писал, что, если перестройка действительно состоится, жанр «возвращений из СССР» (даже в тех смягченных и неконвенциональных формах, которые он принял после Второй мировой войны) отойдет в про­шлое, станет достоянием истории. Тогда казалось, что СССР сохранится и быстро демократизируется. Произошло как раз обратное: советская империя распалась, а демократизация ее отдельных фрагментов пошла значительно труднее, чем казалось в годы правления Михаила Горбачева.