Коммунизм как Религия

Многие паломники понимали аналогию усыпальницы вождя с Гробом Господним буквально (т. е. совершенно неправильно с точки зрения партий­ной ортодоксии). Ленин был для них новым Христом. Вот как описывает посещение Мавзолея в 1927 году греческий писатель Никое Казандзакис: «Он лежал совсем как живой, в серой рабочей спецовке, укрытый по пояс красным знаменем, стиснув правую руку в кулак и положив левую на грудь. Улыбающееся румяное лицо, маленькая совсем светлая бородка. Высо­кий, разогретый кристалл преисполнен покоя. Толпы русских смотрят ис­ступленно — точь-в-точь как еще несколько лет назал смотрели на румя­ный русый лик Иисуса на раззолоченных иконостасах. Это тоже Христос, красный. Сущность та же — вечная сущность человека, сотворенная на­деждой и страхом, меняющая только имена» [13, 375]. В этом описании стерты признаки ленинского тела как материалистической реликвии, как вечно живого физического тела, которому, в отличие от тела Христа, не­куда возноситься: оно все оставило на земле.

Ближе к партийной ортодоксии стоит описание американского писа­теля Виллияма Уайта: «Я много раз посетил Мавзолей Ленина, но впечат­ления первого посещения навсегда останутся в моей памяти. Нет никаких признаков смерти. Вы склонны думать, что перед вами спящий человек, и невольно начинаешь ходить на кончиках пальцев, чтобы не разбудить его» [10, 51]. Здесь подчеркивается то, что отличает Ленина от основате­ля христианства: его святость — внутримирская, ориентированная на спа­сение нового типа, долженствующее совершиться усилиями самих людей. Лежащий в стеклянном гробу основатель большевизма — просто спящий человек, которого важно не разбудить. Он пребывает в пространстве, из которого не может исчезнуть, ибо оно наделено для него окончательным смыслом.

Подлинный смысл положения во гроб тела вождя-основателя ортодок­сальнее всего определил его наследник. Именно его определение стало каноническим. Клятва, которую Сталин от имени партии дал у гроба умер­шего вождя, начиналась словами, зловещий смысл которых будет полно­стью осознан позднее. «Мы, коммунисты, — сказал Генеральный секре­тарь ВКП(б), — люди особого склада, мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляют армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии, нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руково­дителем которой является товарищ Ленин...» [12, 265].

Вдумаемся в смысл этих формул, литургическое звучание которых выдает бывшего семинариста. Что значит «мы, коммунисты, скроены из особого материала»? Какие следствия из существования «людей особо­го склада» вытекают для обычных людей?

Они должны быть перекованы по образцу избранных представителей нового человечества, бойцов ленинской гвардии.

Похоже, далеко не все партийцы осознавали тогда, в конце января 1924 года, сколь многое связывает их с ветхим Адамом, сколь много в них от утлого сосуда, который скоро будет брошен в раскаленную печь террора.

Как Мавзолей Ленина — памятник нового культа, так и эти слова Ста­лина — кредо новой религии. Военная метафора неслучайна: люди из особого материала — военные, они действуют в условиях чрезвычайного положения; огромным волевым усилием им предстоит переделать по своему образу и подобию остальных, ветхих людей. Выживет только тот, кто пройдет великое испытание, кто станет человеком особого склада. Ленин — первый человек, который, умерев, не ушел, а остался в мире, ко­торому надлежит перестать быть тварным, сотворенным миром.

Большевики поражали иностранцев, включая коммунистов, своей не­примиримостью, неспособностью представить себе оппонента иначе, чем в образе врага. Такое поведение неотделимо от величия демиургической задачи, которую они на себя взвалили. Перед лицом неизвестного ленин­цы полагались исключительно на самих себя; ради достижения неопреде­ленной, но возвышенной цели они применяли наиболее радикальные ме­тоды. Любая терпимость воспринималась носителями подобной веры как

непозволительная слабость. Сосуды истины, наследники первого челове­ка, в смерти сохраняемого живым на вечные времена, они, естественно, надеялись лишь на самих себя. Попытки обогатить их демиургический опыт отвергались как святотатство, ибо исходили от мира, религиозного в старом, неправильном смысле слова.