Коммунизм как Религия

Революция с самого начала установила совершенно особые отноше­ния с законом. Ее законом стал террор. Перегруженность мира оконча­тельными смыслами, непоколебимая уверенность в том, что все должно решиться именно здесь, на преобразившейся, переставшей быть грешной земле, — таковы следствия террористической установки, которой следу­ет революция. В отличие оттого, что думал Федор Достоевский, постулат «Бога нет, значит, все позволено» вытекает из этой установки, а не про­сто ее обосновывает. Победившая партия действует так, что, с одной сто­роны, оказывается обреченной на атеизм (обосновать столь радикальные действия религии Книги не в силах), а с другой — в невиданной ранее мере «обоживает» мир, переставший быть тварным и поэтому нуждаю­щийся в коренном переустройстве (фактически в сотворении заново). Речь идет уже не о почти безболезненном снятии отчуждения, не о про­зрачности социальных отношений, делающих любую религию излишней, а о сверхлегитимации преступления, перенесении суждений о нем в сфе­ру возвышенного, недоступную обычному правосудию. «Нас будет судить не ваш классовый суд, а суд истории», — любимый рефрен «идейных» большевиков.

Создается парадоксальная ситуация: чем больше СССР функциониру­ет как лаборатория европейской мечты, тем меньше советский народ по­ходит на другие европейские народы. Советская власть не просто разру­шает церкви, запугивает верующих, преследует священников, лишает их и их детей гражданских прав. Ее уникальность в другом: ее притязания не менее демиургичны, в выполнении божественных заповедей она усматри­вает препятствие для реализации своих планов. Религии Книги приходят в неразрешимое противоречие с партийным государством, объединив­шим в себе светскую и духовную власть. Постулат «Богу — богово, ке­сарю — кесарево» перестает работать, так как при новом порядке обе сферы сливаются[3]. Приватные пространства при советской власти рас­падаются, а публичные превращаются в храмы, украшаются изображени­ями вождей, красными уголками, стенгазетами.

Обладатель развитого фотографического зрения, Вальтер Беньямин в «Московском дневнике» (1926—1927) детально описывает пространства наглядной агитации и пропаганды, возникшие после Октябрьской револю­ции и просуществовавшие до распада СССР. «Наивность» этих идеологичес­ки насыщенных пространств, повторяемость лозунгов и декора на первый взгляд сближают их с изделиями народных промыслов, которые Беньямин лихорадочно коллекционирует в столице мировой революции.

Вот некоторые примеры.

Посещение «государственного магазина»: «Изображения в распрост­раненном здесь слащавом вкусе — серп и молот, шестерня и прочие ме­ханические приспособления сделаны, невероятно нелепо, из обтянутого плюшем картона. В этом магазине товар был только для крестьян и про­летариев» [2, 41].

«Вчера вечером был в вегетарианском ресторане, в котором стены были покрыты пропагандистскими надписями. “Бога нет — религия — это выдумка — мир никто не сотворил” и т. д. Многое из того, что имело от­ношение к капиталу, Райх не смог мне перевести» [2, 41].

Беньямин в школе-интернате: «Мне устроили экскурсию по интерна­ту. Очень интересны классные комнаты со стенами, порой сплошь покры­тыми рисунками и картонными фигурами. Что-то вроде храмовой стены, на которой выставлены работы детей как подношения коллективу. Крас­ный цвет преобладает на этих поверхностях. Они испещрены советскими звездами и портретами Ленина» [2, 43].

В комнате у знакомой, куда берлинский журналист заходит выпить чаю: «Обстановка и здесь была скудной, как и во всех комнатах, которые я уже видел. На серой стене большая фотография Ленина, читающего “Прав­ду”...» [2, 46-47].

А вот как выглядит зал в Крестьянском клубе на Трубной площади, где проходит суд над деревенской знахаркой (она сделала аборт с летальным исходом): «Мы вошли в обитый красным зал, где собралось около трех­сот человек. Зал был набит битком, многие стояли. В нише — бюст Лени­на. Процесс проходил на сцене, по обе стороны от которой были нари­сованы фигуры пролетариев, крестьянина и фабричного рабочего. Над сценой советская эмблема... В читальном зале мне бросилось в глаза, как и в детском санатории, что стены полностью украшены наглядными мате­риалами, особенно много было статистических данных, составленных крестьянами...» [2, 72—74].