Конец индивидуума. Путешествие философа в страну искусственного интеллекта

Я не смог удержаться от иронии.

— Но как развить здравый смысл? Может, надо щекотать шишковидную железу?

— Даже те, кого всего труднее удовлетворить в каком-либо другом отношении, обыкновенно не стремятся иметь здравого смысла больше, чем у них есть.

На этом высказывании Рене прикрыл глаза, приняв то выражение, которое можно увидеть на его профиле в Facebook. Возможно, наступил час его медитации. Я смиренно поклонился и, прыгая через несколько ступенек, спустился по все так же воняющей лестнице. Какое это было облегчение — выйти на свежий воздух! Четверть часа с Декартом — и вот я уже начал во всем сомневаться.

Прогуливаясь вдоль каналов, я попытался вернуться к нити, которая вела от Декарта к Яну Легуну и от Амстердама к Нью-Йорку. Декарту нужно было ввести гипотезу шишковидной железы, над которой сейчас, по прошествии времени, так легко посмеяться, поскольку он смутно понимал, что здравый смысл не может сводиться к простому интеллектуальному рассуждению, к процессу обработки данных. Человеческий разум не просто калькулятор, а тело не часы; и наоборот, сочетание ИИ и андроида никогда не сможет заменить собой способность к суждению, имеющуюся у человека из плоти и крови. Шишковидная железа не допускает чисто механистического подхода к биологии. Здравый смысл — вот что отличает мозг от компьютера.

Рационалист Декарт никак не может считаться «неуверенным и бесполезным»: он предчувствовал глубокую связь между здравым смыслом и телесностью. Возвращаясь к понятиям Дамасио, мы могли бы рассмотреть здравый смысл в качестве гомеостатической функции, согласующей наш разум со средой и нашим социальным поведением. Впрочем, разве в современной медицине шишковидная железа не считается органом гормональной регуляции? Если здравый смысл — самая распространенная вещь на свете, причина этого — именно в том, что все мы живые, что нами управляет биологическое наследие и что мы погружены в сложную среду, различными аспектами которой постепенно учимся овладевать. Вот почему, вопреки ИИ, лишенному шишковидной железы, мы не выйдем на автотрассу.

Итак, здравого смысла не бывает без тела. Как и юмора… Смутное понимание этого у меня появилось еще тогда, когда я вошел в отделение Банка Америки, чтобы забрать несколько банкнот по двадцать долларов. Как только моя операция была закончена, непонятно откуда раздался голос, ясный и повелительный.

— Привет!

— Вы ко мне обращаетесь?

— Да, к вам, в коричневой куртке и с растрепанными волосами.

Обращались, несомненно, ко мне.

— Вам нужна информация о вашем счете?

— Нет.

— Вы хотите получить кредит?

— Нет.

Я не мог понять, что происходит. Откуда раздается голос? Может быть, мне уже вживили в череп электронный чип, чтобы прямо соединить мои нейроны с поставщиками услуг со всего света?

— Давайте об этом поговорим!

Я поворачиваюсь. Передо мной на экране улыбающееся лицо удаленного маркетолога Банка Америки, а сигнал приходит, наверное, из какого-нибудь кол-центра в Арканзасе. У нее есть доступ к информации о моих трансакциях, и она предлагает поговорить о них в этой финансовой забегаловке, где воняет хлоркой, как в общественном туалете. Я отказался, но ввязался в разговор.

— Докажите мне, что вы не робот! — спросил я ее наконец.

Она искренне рассмеялась. Техника дипфейков позволяет все лучше воссоздавать не только голоса, но даже лица и их выражения. Через несколько лет этот вопрос и правда станет актуальным. В США он уже никого не удивляет.

— Если бы я была роботом, разве я могла бы так смеяться?

Это перформативное высказывание: я смеюсь, следовательно, существую. Я согласился с ней в этом, и мы расстались на веселой ноте, как два человека, пожавших друг другу руки. Похоже, юмор почти незаметно, но уверенно определяет водораздел между человеком и машиной. Скажите Сири на вашем айфоне: «Рассмеши меня» — и готовьтесь к потоку приторных анекдотов. Но почему это так?