Конфликт, война и революция: Проблема политики в концепциях международных отношений

Отвечая на эти темные угрозы, созданные идеологическими течениями первой половины XX в., и на исторический порядок, в котором они возникли, Нибур воскрешает определенно августиновский взгляд на политику и историю, и сегодня действующий в качестве христианского реализма, выраженного в трех основных позициях. Во-первых, либерализм и все формы прогрессизма – это очевидная форма пелагианства. Во-вторых, необходимо отвергнуть узурпацию Христа историей. Христианское искупление происходит не только в пределах времени, и история – не процесс, становящийся орудием такого искупления. Наконец, Нибур отвергает наивный пацифизм вместе со связанными с ним представлениями о том, что образование и развитие приведут к искоренению войны и конфликта.

Нибур выступает не как историк мысли или академический теолог, развивающий и разъясняющий идеи Августина для современных читателей. Поэтому при анализе таких теологов вопрос, насколько точно они описывают реализм Августина, не столь важен. При всем при этом «Моральный человек и аморальное общество» предлагает довольно привлекательную интерпретацию Августина, в частности в 3-й главе. Больше поражает то, как проблемы, с которыми Августин пытался разобраться в «Граде Божьем», снова обнаруживаются в современной политике, особенно неискоренимость греха и распространенность пелагианского, чрезмерно оптимистического, подхода, утвердившегося в начале XX в. в прогрессивном политическом движении в Америке и в социальной проповеди либерального протестантизма, как его понимал сам Нибур.

С точки зрения Нибура, главный недостаток либерального протестантизма состоял в его приспособлении к постпросвещенческой мысли и в отказе от ортодоксального христианского учения о грехе и искуплении, которое было заменено представлениями секулярного рационализма, связанными с христианским пиетизмом. Особое внимание к любви к ближнему и заботе о бедняках связали социальную проповедь либерального протестантизма Раушенбаха и Гладдена с секулярным прогрессивным либерализмом таких прагматиков, как Дьюи. Главное для этого взгляда – секуляризация греха, который становится психологической или социологической категорией, а также утверждение о том, что заблуждение человека является основанием социального и межличностного конфликта, который усугубляется социальными условиями и личными обстоятельствами. С точки зрения апологетов социальной проповеди, знакомство с учением Иисуса, изложенным в Новом Завете, научит людей тому, как правильно жить. Однако, поскольку содержание этого учения считается согласным с разумом или здравым смыслом, оно совпадает с секулярной моралью прогрессивного либерализма, сосредоточенного на социальных, в том числе педагогических, улучшениях в жизни индивида и на искоренении социальных условий порока за счет государственного образования, сокращения бедности и пропаганды умеренности (или запрета алкоголя). Благодаря прогрессивному законодательству и социальной реформе можно искоренить условия греха и конфликта, а потому и установить социально-политическую гармонию. В этом случае применение личной воли и моральное действие считаются путем к преодолению греха и заблуждения, как, собственно, и полагали пелагиане во времена Августина. Нибур убедительно опровергает этот наивный оптимизм:

Всем этим моралистам, будь они религиозными или рациональными, недостает понимания жесткости всех человеческих коллективов, как и силы личного и коллективного эгоизма в межгрупповых отношениях. Неспособность признать упрямое сопротивление группового эгоизма всеобщим социальным целям заставляет их [моралистов] подписаться под нереалистическими и путаными философскими идеями [Niebuhr, 2005, xvi].