Константинополь. Последняя осада. 1453

Все утро Мехмед оставался в лагере, ожидая известий о капитуляции Города и о его разграблении. Новости шли к нему непрерывным потоком. Его также посещали депутации напуганных горожан. Явились посланцы от подеста Галаты с дарами, ища подтверждения тому, что договор о нейтралитете должен остаться в силе, однако султан не дал им определенного ответа. Солдаты принесли ему голову Орхана, но более всего Мехмед жаждал видеть лицо Константина. Участь императора и самый факт его смерти остались сомнительными. Сведения о них имели скорее характер апокрифа. Долгое время не поступало заслуживающих доверия сообщений о его смерти, и Мехмед, по-видимому, приказал разыскать на поле битвы его тело. Позднее в тот же день янычары — вероятно, сербы — принесли султану голову. По словам Дуки, Лука Нотарас, присутствовавший при этой сцене, подтвердил — это действительно его господин. Голову Константина — или кого-то другого — водрузили затем на колонну Юстиниана напротив храма Святой Софии, чтобы доказать грекам — их император мертв. Позднее кожу сняли, голову набили соломой и провезли, сопровождая тщательно разработанной церемонией, по столицам мусульманского мира, демонстрируя ее при дворах владык в качестве символа власти и завоеваний.

Как умер Константин, остается неизвестным. Некоторые даже не верили в его смерть. При этом не присутствовал никто из заслуживающих доверия свидетелей. Истина словно рассыпалась на крупицы и скрывается за пеленой пристрастных и просто вымышленных историй. Османские хронисты единодушно представляют пренебрежительное, но весьма своеобразное описание, множество версий которого было написано гораздо позднее самого события. Представляется, что их авторы заимствуют сведения друг у друга: «потерявший от ужаса голову император» попытался бежать, когда стало ясно, что сражение проиграно. Он спешил по круто идущим под уклон улицам к бухте Золотой Рог или Мраморному морю в сопровождении свиты, надеясь отыскать корабль, когда наткнулся на отряд азабов и янычар, согнувшихся под тяжестью добычи. «Вспыхнул отчаянный бой. Лошадь императора оступилась, когда он нападал на раненого азаба, а тот собрался с силами и отрубил императору голову. Когда все увидели это, остатки вражеского войска потеряли надежду, и азабам удалось убить или взять в плен большинство из них. Они также захватили много денег и прекрасных камней, которыми владела свита императора».

В сообщениях греков в основном говорится о том, как он бросился в бой вместе со своим верным отрядом, состоявшим из его приближенных, когда линия фронта была прорвана. По версии Халкокондила, «император обернулся к Кантакузину и тем немногим, кто находился с ним, и сказал: «Давайте же выступим, о мужи, против этих варваров». Кантакузин, храбрый человек, погиб; самого императора Константина оттеснили и неустанно преследовали; он получил рану в плечо, а затем был убит». Существует немало вариантов этой истории, заканчивающихся упоминанием груды тел близ ворот Святого Романа или близ одной из запертых калиток. Все они свидетельствуют, что легенды об императоре были чрезвычайно живучи в греческом народе. «Император Константинополя был убит, — писал Джакомо Тетальди просто и без колебаний. — Некоторые говорят, будто ему отрубили голову, другие — что он умер, прижатый к воротам. Обе истории вполне могут быть правдивыми». «Он был убит, и его голову поднесли на копье Владыке Турок», — утверждал Бенвенуто, бывший консулом Анконы в Городе. Тот факт, что тело не было с точностью идентифицировано, наводит на следующую мысль: Константин вполне мог сорвать с себя императорские регалии и погибнуть как простой солдат. Многие трупы были обезглавлены, и впоследствии опознать павших оказалось непросто. Апокрифические истории многочисленны. Некоторые утверждают, будто император бежал на корабле (однако эта версия не вызывает доверия), другие — что Мехмед отдал его тело грекам, дабы те похоронили его в том или ином уголке Города (но точно установить место погребения нельзя). Неопределенности, существующей в связи с его кончиной, суждено было стать тем центром, откуда началось развитие греческой легенды, все более распространявшейся. С ним связано ощущение тоски по утраченной славе, отразившееся в песнях и плачах: