Кремлевские подряды. Последнее дело Генпрокурора

Многие из тех, кто меня как поддерживал, так и резко критиковал, не понимали, почему я веду себя столь сдержанно. До сих пор мотивы моего тогдашнего поведения интересуют совсем не знакомых мне простых людей. Тому свидетельство — полученное мною очень интересное письмо от Павла Георгиевича Апушкина. Этот никогда не встречавшийся со мной человек задавал все тот же наболевший вопрос: почему не рассказал о Ельцине и обо всех остальных… Что, побоялся?

Нет, я не боялся. Но, к сожалению, ситуация была такова, что я не был до конца уверен в том, что все обладатели зарубежных счетов, чьи фамилии мне стали известны, преступили закон. Ведь кое-кто из них мог открыть свой счет в швейцарском банке и на абсолютно законных основаниях. Я считал, что очень важно было разобраться, откуда там появились деньги, как они туда переводились… Ведь наличие счета еще не является преступлением.

Если бы я обнародовал тогда все известные мне факты, то всех владельцев этих нескольких десятков счетов стали бы считать преступниками и жуликами.

Честно говоря, я боялся другого — того, что лишними своими высказываниями вспугну подозреваемых. Мне хотелось провести большое, крупномасштабное расследование, я очень рассчитывал на него. Не на ту пародию на расследование, которая была позднее проведена Генпрокуратурой, а на широкое и всеобъемлющее следствие. Поэтому в полном объеме я не мог обнародовать сразу весь объем информации, те версии, которые мы отрабатывали.

Останавливала меня и чисто прокурорская этика. Даже в такой ситуации, когда я мог, обнародовав «список ста», завоевать себе массу сторонников, я считал, что должен был вести себя не как конъюнктурщик, а как юрист.

Многие сенаторы говорили тогда, что ждали от меня конкретных разоблачений. В этом случае они могли бы за меня побороться. Конечно, как человек я их понимаю. Но позволить себе следовать этому обывательскому подходу я никак не мог. Я говорил тогда сенаторам: все сведения, счета и кредитные карты — все это есть в материалах уголовного дела. Но взять эти документы и принести в Совет Федерации я не имею права.

Даже членам Комиссии Совета Федерации по борьбе с коррупцией я не мог показать эти дела, так как их содержание являлось следственной тайной. Согласно нашим законам, если в уголовном деле присутствует хотя бы один секретный документ, оно все получает гриф «секретно». А в деле «Мабетекса» в связи с реконструкцией помещений Кремля, резиденции Президента России, таких «секретных» и «особо секретных» документов было более чем достаточно.

Тем не менее о ряде обстоятельств я все же высказался. Возбудив дело и проводя расследование по «Мабетексу», именно я впервые сказал о возможной причастности Ельцина и Татьяны Дьяченко к коррупции. Именно я сказал о тайных швейцарских счетах Бородина и других руководителей Управления делами Президента РФ. Впервые мною была названа цифра 780 — количество чиновников, участвовавших в махинациях с бумагами ГКО, а также то, что среди них дочь президента Татьяна и другие высокопоставленные российские чиновники.

Я — профессионал. Я не могу себе позволить разбрасываться компроматом даже для того, чтобы спасти себя. Я — прокурор, а не журналист, который занимается сбором информации и ее распространением. Моя задача другая. Принесли материалы, и я должен принять процессуальное решение: возбуждать или не возбуждать дело. Я как Генпрокурор олицетворяю закон… Поэтому у меня и выбора-то особого нет. Моя задача — возбудить уголовные дела. Я это и сделал. Сделал!

В свое время я предложил Совету Федерации создать специальную Комиссию по борьбе с коррупцией. Она была создана, я выступал на ней, предоставлял материалы, вносил предложения. Комиссия — это был прекрасный шанс для Совета Федерации, как говорится, «поставить президента на место». Помню, как ее члены сидели, открыв рот, когда я рассказывал им о деле «Мабетекса». Но руководство Совета Федерации не захотело портить отношения с Ельциным и Кремлем, и работа комиссии постепенно сошла на нет.

Не буду скрывать, волновал меня и чисто личный вопрос: вопрос безопасности моей семьи, да и себя самого. Неожиданно дело «Мабетекса» потянуло за собой людей из высоких сфер, оно могло стереть их всех в пыль. Политические карьеры многих больших людей закончились бы в одночасье. Уверен, что кое-кто из них ни перед чем бы не остановился, чтобы все вернуть на круги своя.

Поэтому я все время дозировал свои откровения и старался не перегнуть палку. Подумав, я выбрал для себя очень простую тактику.

Получив материалы из Швейцарии, я ничего о них никому не говорил. Но как только в прессе той же Швейцарии, Италии, Франции или какой-либо другой страны появлялась уже имеющаяся у меня информация о Ельцине и его дочерях, об их счетах в западных банках и так далее, я сразу же подтверждал достоверность этих фактов уже у нас. Это была тактика с элементом «отхода», отводящая от меня удар: я всегда мог сказать, что, дескать, об этом уже было написано.