Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа

По мере выравнивания, осереднячивания крестьянства и по мере перехода его в 1919 году на сторону Советской власти среди коммунистов развивалась «терпимость» к нему. Наряду с отношением к крестьянину как носителю мелкобуржуазных интересов и «отсталой» собственнической психологии, в компартии, особенно после VIII съезда, получает значительное развитие сочувствие к крестьянам, к их интересам и мнению. Призывы к новому отношению к крестьянству встречаются как на страницах партийной печати, так и в протоколах различных партийных собраний.

А. А. Сольц в статье «Советские настроения» утверждал, что коммунистическая политика «обязательно должна принимать во внимание интересы мелких собственников и крестьян»[396]. В Костромской парторганизации на пленуме губкома (январь 1920 года) и на конференции (март) в докладах о работе в деревне подчеркивалось, что крестьянин, собственник, типичный представитель мелкой буржуазии, только тогда будет верным и активным защитником Советской Республики, когда он увидит и убедится, что его благополучие и интересы может защитить Советская власть. Но если будет продолжаться та политика, которая ведется сейчас по отношению к среднему крестьянству на местах, вовлечь середняка в советскую работу не удастся и отношения с ним еще более обострятся[397].

В некоторых случаях парторганизации испытывали настоящий кризис, как, например, в Аткарском уезде Саратовской губернии. Весной 1920 года там даже определились группировки, враждовавшие друг с другом. Причины разногласий — принципиального характера, в том числе в вопросе подхода к крестьянству[398].

Разумеется, пример одной статьи, одной губернии, одного уезда не дает сколько-нибудь удовлетворительного представления о масштабах явления, но косвенным подтверждением его повсеместного развития является то известное обстоятельство, что партия на X съезде приняла новый экономический курс единогласно.

Как уже говорилось, широко распространенным способом губкомов избавляться от неугодных продовольственников, слишком рьяно проводивших директивы Компрода в жизнь, была отправка их по партийным мобилизациям на фронт. Другим, не менее популярным способом было использование карательного аппарата ЧК и трибуналов, внимание которых губкомы искусно направляли на факты злоупотреблений и элементарной бесхозяйственности, неизбежно порождавшихся бесконтрольностью и произволом продовольственной диктатуры. Тамбовский продком в апреле двадцатого года хлопотал в Наркомпроде насчет заведующего реквизиционным отделом Марголина: «Благодаря усиленной работе Марголина Губпродкому удалось получить несколько лишних миллионов пудов хлеба. Работать ему приходилось в крайне тяжелых условиях. Работа его вызывала массу нареканий со стороны местных организаций, массу доносов. Все обвинения, возводимые на Марголина, страдают крайней односторонностью, но нам нужно главным образом иметь в виду, что благодаря его работе в одном только Козловском уезде собрано до 3-х миллионов пудов хлеба вместо 200 000 пудов, данных уездом в прошлом году. В Борисоглебском уезде заготовка также имела успех, благодаря энергии Марголина». Какая победа! Каков герой! Но вот неожиданный финал:

«В настоящее время он находится в распоряжении Чрезвычайной комиссии. Ему предстоит суд. И нет сомнений, что на основании того одностороннего материала, который о нем собран, он будет осужден… Мы должны понять сущность дела Марголина, ибо дело — это не его личное дело, а суд всей политики Губпродкома»[399].

Коллегия Наркомпрода встревожилась и обратилась в Оргбюро ЦК РКП (б) с просьбой принять меры в партийном порядке по делу Марголина, «так как, судя по имеющимся данным, оно может превратиться в суд над продовольственной политикой»[400]. Однако секретарь ЦК Крестинский, которому уже надоели бесконечные жалобы на тамбовских продовольственников, решил дело иначе. Наркомпроду в просьбе было отказано.

Этот метод борьбы посредством чрезвычаек, наряду с непосредственным снятием креатур Наркомпрода с должностей, стал основным в заключительный период военного коммунизма после окончания войны. И здесь очень выразительной иллюстрацией служит письмо Сибирского продовольственного комиссара П. Когановича члену Коллегии Компрода А. П. Смирнову, переданное Цюрупой В. И. Ленину 5 февраля 1921 года:

«По возвращении из Москвы я буквально оторопел, увидев ту растерянность, которая царит среди продовольственников. За время нашего отсутствия вокруг них создалась целая вакханалия травли и улюлюканья.