Крыло беркута. Книга 2

— Скажи: дружба с великим мурзой Юсуфом к худу не поведет. У нас один враг — царь Иван. Объединив силы, мы выбьем ему зубы!..

При таких вот обстоятельствах готовые сорваться с языка слова так и не сорвались. Когда Юсуф пообещал послать Мамышу пятьсот всадников, более того — послать, согласно его просьбе, своего старшего сына Галиакрама в качестве хана, мещеряк от намерения остаться в орде отказался. «Галиакрам — не безродный Мамыш, — решил он. — Сын хозяина орды, родной брат знаменитой Суюмбики. При таком хане я не прогадаю!»

Посол, быстренько простившись, уехал. А в Малом Сарае начали готовиться к отправке обещанного войска и хана.

Юсуф не мог нарадоваться: нашел сыну многообещающее место! Заартачившегося было Галиакрама обругал:

— Глупец! Тебе же открывается путь к казанскому трону! Коли этот Мамыш-Берды, дай ему аллах здоровья, разобьет войско урусов, Казань, считай, возвращена и ты — ее хан! Понял, дурень?

Понять, конечно, Галиакрам понял. Но не мог отделаться от опасений за свою драгоценную жизнь, а прямо сказать, так трусил. И все-таки желание стать в будущем хозяином казанского трона взяло верх над малодушием, вынудило его обречь себя на жизнь, более хлопотную и опасную, чем в Актюбе.

Отправился он к Мамышу в надежде стать повелителем ханства, никем пока не признанного, не имеющего ни определенных пределов, ни даже столицы. Несмотря на врожденную трусость, в пути держался довольно-таки раскованно, делал остановки, где хотел и когда хотел, чтобы, подкрепившись, вдоволь поваляться. Так, не забывая побаловать себя обильной едой и отдыхом, добрался, наконец, до городка на Меше.

Тут, получив в свое распоряжение приземистое строение и умостившись в красном углу на горке из подушек, вдруг почувствовал себя очень и очень одиноким. И повелел Мамышу:

— Половину прибывших со мной верных мне воинов поставь на охрану дворца!

— Ты не тревожься, наш уважаемый хан! — сказал Мамыш. — Я об этом позабочусь. А твоя забота — призывать склонившийся на нашу сторону народ к священной битве с русским войском. Во имя будущего нашего ханства, его могущества.

Когда тысяцкие, сотники и десятники Мамышева войска то поодиночке, то кучками прошли мимо Галиакрама, склоняя перед ним голову, в душе его страх на некоторое время уступил место воодушевлению. «Приятно все-таки быть ханом, нет на свете ничего приятней этого, — думал он. — Хорошо, что отец послал сюда меня. Ведь это счастье могло достаться и какому-нибудь другому мурзе».

По случаю прибытия хана Мамыш-Берды устроил празднество. Где-то были добыты бочонки с медовухой, из ближних окрестностей пригнали овец, наварили полные котлы мяса. Нашлись сказители, певцы, плясуны. Напились-наелись, повеселили душу все, а те, кто крутился возле Мамыша и старался теперь поближе сойтись с ханом, и вовсе нажрались и упились до потери сознания.

Дабы хан получил от празднества полнейшее удовольствие, Мамыш подложил ему в постель одну из захваченных в разных краях и превращенных в наложниц женщин. Правда, эту услугу предусмотрительного Мамыша хан с вечера оценить не смог: нахлебавшись крепкой медовухи сверх всякой меры, ничего уже не соображал, к тому же угодники, якобы блюдя обычай, натолкали ему в рот столько кусков жирного мяса, что под конец он уже и дышал еле-еле.

Разбуженный утром ужасной головной болью, Галиакрам раскрыл глаза и видит: рядом спит-посапывает красотка. «Это что еще за?.. — принялся соображать хан. — А я ведь вроде и не попользовался. Экая срамота!»

Хан с досады закряхтел. Тут и красотка проснулась, села и, довольная тем, что спокойно проспала всю ночь, пропела:

— Не угодно ли тебе что, дорогой хан? Скажи, душа моя!..

Судя по выговору, родом красотка была из татар, видимо, откуда-то из-под Казани. Блеклое, дрябловатое лицо, синева под глазами говорили о недоспанных ею ночах. Впрочем, хан не обратил внимания на ее изъяны. Вернее, не в состоянии был заметить такие мелочи. Угнетенный похмельем, терзаясь из-за постыдного для мужчины упущения, он не ответил красотке, лишь постукал со злости кулаком себе по лбу.

Догадливая наложница живо сползла с нар, бегом-бегом принесла чашку медовухи и споила ему. Хану полегчало. Вскоре Галиакрам, испытывая неизъяснимое удовольствие от легких прикосновений пальцев красотки, отправившихся в путешествие по его волосатой груди, опять уснул.

Послепраздничное «лечение» затянулось надолго. Едва хан утром продирал глаза — перед ним появлялась чаша с медовухой либо кумышкой и горка мяса. Хоть и попал Галиакрам не в такой знатный дворец, как у отца, и тем более не в такой, в каком предстояло поселиться в Казани, здешнее окружение ему понравилось. Дни проходили в хмельном веселье. На ночи тоже грех было бы обижаться. Что ни ночь — новая «ангелица».