Кто? «Генсек вождя» Александр Поскребышев

По закаленным физиономиям Ворошилова, Кагановича и Микояна давно уже было трудно что-то определить. Опыт дореволюционной конспирации многократно совершенствовался ими в последующие годы. Кремлевские стратеги сейчас наверняка взвешивали новую диспозицию, изменившийся расклад. Об этом же, но с удовлетворением размышляли и уже все просчитавшие Берия с Маленковым. Кузнецова и Родионова они не очень боялись, но оставался еще Вознесенский.

А Хозяин? В полном молчании, с отрешенным серым лицом, держащий по обычаю руки замком, чтобы не так заметна была немощность одной из них, старающийся незаметно переносить тяжесть с одной усталой ноги на другую? Когда выносили гроб из Дома союзов, место вслед за вождем занял Власик, чтобы взять всю тяжесть на свое крепкое плечо.

Весть о кончине Жданова привела Сталина в шоковое состояние. Не верил, не ждал, уединился. Все доставленные пакеты Поскребышев обнаружил нераспечатанными.

На следующий день, точнее только поздним вечером, принял он в кабинете «ближний круг» – Молотова, Берию, Маленкова, Вознесенского, Микояна – и на просьбу начальника Лечсанупра, переданную через Поскребышева, разрешить провести вскрытие не в Москве, а прямо на месте, только устало и безвольно отмахнулся – мол, пусть делают, как знают.

Это и произошло в ванной комнате на валдайской даче, куда приехал московский патологоанатом. Как было доложено вождю, кроме врачей присутствовали еще члены политбюро Вознесенский и Кузнецов, а также примчавшийся из Ленинграда Попков.

Какой-то весь взъерошенный, настороженно и неуверенно, будто ища и не находя поддержки, беспрестанно оглядывается сейчас в своем втором мавзолейном ряду Кузнецов. Сразу после вскрытия без всяких колебаний он поспешил подтвердить правильность диагноза и проводимого лечения. А как иначе? Жданова уже не вернешь. Им надо жить дальше. Профессор Егоров ведь был чьей креатурой? Его. Значит, любое недоверие врачу, глядишь, отразилось бы и на доверии Хозяина самому Кузнецову. А оно и так, после того случая, когда Сталин на заседании вынужден был сам в последний момент, вопреки предложению Кузнецова, заявить, что оснований для ареста товарища Кузакова он не видит, далеко не на былом уровне.

Этим летом произошел и еще один крайне обидный и значимый для Кузнецова эпизод, непосредственным свидетелем которого был Поскребышев. Сталин, увидев Кузнецова среди дачных гостей, удивленно поднял бровь, подошел и вдруг при всех холодным, сухим голосом коротко заявил ему: «Я вас не вызывал». Хотя еще совсем недавно называл Алешей и на «ты». А тут демонстративно отвернулся и пошел в сторону. Причем Александр Николаевич, как обычно, заранее показывал Хозяину список всех приглашенных к обеду, и он по поводу Кузнецова ничего не возразил. Алексей Александрович сразу побелел, осунулся и покинул компанию. Но принял ли он до конца всерьез этот звоночек? Сделал ли верные выводы?

И вот еще на что обратил внимание Поскребышев на Красной площади. Все время рядом со вдовой, сестрами и сыном Жданова находилась дочь Сталина Светлана. С Юрием они были знакомы давно, практически с детства. Даже дружили, если, конечно, избалованная и капризная дочка вождя была способна на это. Во всяком случае такое трогательное проявление сочувствия с ее стороны приятно удивило Поскребышева, как, наверное, и ее отца, который изредка бросал на нее потеплевший взгляд.

Брак дочери с бывшим одноклассником брата Григорием Морозовым очень нервировал Хозяина. Он даже ни разу не пожелал увидеть ее избранника. Не нравился и его отец Иосиф Мороз, начавший после брака сына выдавать себя за старого соратника «своего свата» по революционной работе, что, естественно, не осталось без внимания органов. Ведь на самом деле он был мелким коммерсантом, во время НЭПа имел аптеку, отсидел год за дачу взятки должностному лицу, потом работал бухгалтером. И только после столь удачной женитьбы сына, когда свел знакомство со многими важными людьми, включая Полину Жемчужину, он устроился на работу заместителем директора по административно-хозяйственной части Института физиологии и в одночасье стал как бы представителем «научных кругов».

Сталину не раз приходилось читать об активности своих новоявленных родственников в донесениях МГБ. Они обсуждали его здоровье, взаимоотношения с дочерью и другие личные дела. И все это вовсе не бескорыстно. Когда в очередном абакумовском донесении Сталин прочел, что некий Гольдштейн в июле 1947 года встретился с Михоэлсом в Еврейском театре, сообщил ему о разводе дочери Сталина, а Михоэлс будто бы ответил: «Да, печальная история для нас, Морозову так и не удалось закрепиться в семье Сталина… Но надо восстановить этот брак», – вождь был просто вне себя от негодования. Теперь, видите ли, Михоэлсы и Гольдштейны уже его семейные вопросы вознамерились решать!