Кто-то по имени Ева

Мы шли в тишине, за исключением болтовни Фройляйна Крюгера, который снова стал жутко веселым. По пути я искала другие здания, других людей и любые дороги или пути, которые могли бы привести к моему спасению - любой путь для папы, чтобы найти меня. Но там не было ничего, только открытое, пустое пространство и далекие тени гор.

Наш тур закончился одним последним сообщением, которое доставил Fräulein Krüger на чешском языке. Она провела острым пальцем по нашей линии. «Вы не будете говорить ни на каком языке, кроме выбранного арийского языка немецкого языка. Когда-либо. Если вы не повиноваетесь, вы будете наказаны. Сильно».

Я стояла, слушая птиц на деревьях, задаваясь вопросом, как они могли петь, как Фрейлейн Крюгер мог улыбаться, и как все остальное в мире могло продолжаться, как будто ничего не происходило в этом некогда святом месте, превращенном во что-то ужасное ,

Ружа оставалась рядом со мной, когда мы шли, но никто из нас не пытался говорить. Несмотря на то, что мы были вместе, мы были очень далеко друг от друга.

Позже той ночью на моей койке, когда свет погас и звуки шепчущих девушек стихли, я тихо произнесла мое имя: Милада, Милада, Милада. я изобразила каждого из членов моей семьи и вспомнила, что сказала моя бабушка, когда я прослеживала неровные контуры ее булавки.

Помни, кто ты, Милада. Помни, откуда ты. Всегда.

четыре

Лето – осень 1942 года: Пушкау, Польша

КАЖДЫЙ день начался до восхода солнца. То, что теперь знала я, было то, что государственный гимн Германии накапливался в нашей маленькой комнате, пока все четырнадцать из нас не проснулись и не стояли у наших кроваток. С приветствием протянутыми руками к большой картине Гитлера на стене мы ожидали, что Фройляйн Крюгер освободит нас, чтобы мы могли одеться и подготовиться к дню. Каждое утро нас ждала свежая чистка и прессованная форма, а также новые ленты для волос. Каждый день я тайно прикрепляла звездочку бабушки к моей рубашке, чтобы держать ее рядом, прежде чем идти на завтрак со всеми остальными.

Завтрак всегда был вкусным и сытным, с настоящим сахаром и деликатесами, такими как свежее мясо и фрукты. Питание было важно, мы будем учиться на уроках экономики дома. Правильное питание помогло немецким органам, а следовательно, и самой Германии, стать сильнее. У нас было много еды, больше, чем я видела за много лет, и много новой чистой одежды. Все наши физические потребности были удовлетворены. Фройляйн Крюгер и другие нацистские охранники и учителя были внешне дружелюбны, но в их действиях всегда было что-то резкое и отдаленное.

За завтраком последовали уроки, тренировки и упражнения. Сначала с утра до ночи мы изучали только немецкий язык. После нашего первого дня ни один взрослый никогда не переводил снова. Вместо этого при необходимости использовались жесты и знаки. Мы помнили предупреждение о том, что наказание за говорение на любом языке, кроме истинного арийского языка немецкого, будет суровым.

В течение тех первых нескольких недель в центре мы проводили бесконечные часы, практикуя формирование и произношение немецких слов. Наш преподаватель языка, Фройляйн Шмитт, была очень оживлена ​​и очень серьезно относилась к своим урокам. Когда она не говорила, она сжала губы так, чтобы это напоминало мне птичий клюв. Ее волосы всегда были так сильно стянуты, что мне было больно от того, что я смотрю на них.

«Кин-дер!» она лаяла, вовремя ломая наши столы под ритм слов с правителем, которого она несла.

«Кин-дер!» мы повторили, поскольку ее маленькие птичьи глаза метались среди нас, пытаясь поймать кого-то, кто неправильно произносил слово.

Франциска быстро и легко овладела немецким языком, и она, казалось, наслаждалась уроками. Слова без труда скатились с ее языка, а ее глаза сияли на Фройляйна Шмитта.

Она стремилась указать на ошибки, допущенные другими девушками в их произношении немецких слов. Когда кто-то ошибается, ее рука быстро поднимается высоко в воздух.

«Да, Франциска», - наставляла ее учительница, и я знала, что будет дальше.

«Извините», - говорила она на своем прекрасном немецком. «Я не верит, что это совершенно правильно». И она продолжит, чтобы указать на правильное формирование слов или точного перегиба немецкого акцента.

«Да, да, Франциска. Ты такой хороший ученик!» Учитель похвалил бы ее безмерно.

И Франциска всегда была права. Она усердно работала, чтобы овладеть этим новым языком, и получила постоянную похвалу от всех учителей. В этом месте взрослые восхищались и уважали ее за ее полную преданность правилам и ее критический взгляд. Другие девушки начали замечать этот привилегированный статус. Некоторые даже начали сидеть рядом с ней, пытаясь получить такое же особое внимание.

В отличие от Франциски, я с трудом овладела немецкими словами и фразами. Мой разум был в замешательстве, пытаясь поместить новые слова рядом со старыми словами, которые я выросла, говоря. Ничто, новое или старое, казалось, больше не подходило друг другу.