Кто-то по имени Ева

Я пошла к нашему классу позади Франциски и Герды, которые счастливо болтали. Теперь, когда Фройляйн Крюгер дал понять, что нос Герде приемлем, казалось, что Франциска может с ней дружить.

«Снова носы».

Я повернулась и увидела, что Лизель идет рядом со мной. "Простите?" я спросила, не уверен, о чем она говорит.

«Носы. Это то, о чем спорили Франциска и Герде. Что за нелепая вещь, о которой спорить».

"Я согласна." я улыбнулась, следуя за Лизель в класс.

«Хорошо. Тогда нам не нужно будет измерять нос, чтобы понять, сможем ли мы стать друзьями», - сказала она, скользнув в кресло рядом со мной и подмигивая мне.

***

В тот день мы провели длинный, скучный урок арифметики. Монотонный дрон учителя, Фрейлейна Мюллера, мешал сосредоточиться. я начала носить булавку бабушки на внутренней стороне моей юбки, а не на моей рубашке, чтобы я могла легко коснуться ее контура в течение дня, не будучи замеченной. Теперь я ощутила булавку сквозь складки моей юбки и позволила моему разуму дрейфовать.

Теплота снаружи и утомительные звуки лекции заставили меня вспомнить уроки игры на фортепиано, которые мама настояла, чтобы я взяла год назад. Мама очень хорошо играла на пианино и пела, и все было музыкальным, и она заставляла меня часами сидеть за роялем в теплом летнем воздухе, исполняя одни и те же аккорды и гаммы снова и снова. К сожалению, я была неуклюжей и неловкой, и ее желание, чтобы я хорошо играл на пианино, было разочаровано. я нашла и уроки, и практику бессмысленной и утомительной.

Однажды жарким летним днем ​​папа и Джаро появились у окна, когда я сидела и занималась.

"Милада! Иди сюда." Джаро поманил снаружи, его голова появилась прямо над подоконником. я перестала играть и положила мне руки на колени.

«Джаро, что ты делаешь? я должен практиковаться», прошептала я. «Мама будет злиться».

Голова папы появилась рядом с головой Яро с улыбкой на лице. «Твоя мама ушла на чай с миссис Янечек».

Я больше не нуждалась в подсказках и вылезла из окна в руки папы и Джаро. Мы провели следующий час, сидя в поле, наблюдая за облаками и жуя жвачку. Пока мы были там, я сказала папе, что я на самом деле не любит пианино. Несколько недель спустя мама неожиданно заявила, что мне больше не нужно брать уроки игры на фортепиано, и, хотя он ничего не сказал, у мне было чувство, что папа убедил ее позволить мне остановиться.

Слезы начали катиться по моему лицу, когда я подумала об этом с Джаро и папой. Когда я увидит их снова?

«А потом…» Фрейлейн Мюллер остановился на полуслове, уставившись на меня, когда слезы капали с моего подбородка. Все в классе внезапно проснулись и заинтересовались, поворачиваясь, чтобы посмотреть, на что она смотрит. я выпрямилась и отчаянно пыталась остановить слезы, боясь, что я получит избиение, как Хайди.

Фройляйн Мюллер подошла к своему столу и достала платок. «Мы должны быть осторожны, чтобы добавить правильные цифры, чтобы получить сумму», продолжила она, уронив платок на мой стол. «Конечно, вы знаете, будут исключения».

Слезы были рутиной в то первое лето в центре. Некоторые девушки плакали каждый раз, когда они не спали. Другие ходили с сухими глазами, но выглядели ошеломленными и смущенными. Чистые, свежие носовые платки были всегда доступны, но никогда не было никакого подтверждения нашей грусти, никогда не обнимали и не похлопывали по плечу. В глазах наших похитителей грусть была такой же, как слабость, и слабость не была бы признана или допущена. В конце концов, мы были надеждой и гордостью Германии. Мы были избранной арийской нацией, особыми детьми Бога, посланными, чтобы спасти мир от евреев.

Я училась убирать кусочки моего настоящего я: девушка из Чехословакии, у которой где-то ждала семья. я училась складывать эту девочку в коробку днем, в целости и сохранности, перед тем, как перед сном ночью. Тогда я могла бы вывести настоящую девушку в темноту и осмотреть ее поближе.

Дни принадлежали Гитлеру, но ночи были моими. Ночью я могла проникнуть в мои воспоминания и послушать, как мама поет наш прекрасный национальный гимн, а не уродливая немецкая песня, которую я просыпалась каждое утро. я видела, как Ярослав и Папа играют в мяч, и смотрела, как Тереза ​​катается на велосипеде. я видела, как маленькие руки Анечки играют в пирожки с пирожными, а ловкие пальцы бабушки замешивают утренний хлеб. Если бы я старалась изо всех сил, я могла бы даже увидеть лицо бабушки: ее волосы в булочке, которые она всегда носила, и простые платья, которые ей нравились, с их крошечными цветами, разбросанными по ткани. Но становилось все труднее слышать ее смех или вспоминать звук ее голоса.

***

К октябрю мы были в центре четыре месяца, и казалось, что Франциска начинает забывать о себе. Действительно забыть Не просто убирая, кем она была, но стирая все, чем она была до того, как пришла в центр. Как ни старалась я, чтобы вспомнить, казалось, Франциска старалась забыть.