Купленная невеста. Стань наложницей или умри

– Сертификат девственности! – восклицает сестра Эрнестина. – Сертификат! Как будто оставаться девственницей до десяти лет – это достижение!

– Девушке пятнадцать, – отвечает Зекие.

– Пятнадцать? – говорит монахиня с наигранным удивлением.

Мария смотрит, как она достает из сумки небольшой железный стержень и кладет его на поднос. Кастрюля с водой с шипением балансирует над большим синим пламенем спиртовой горелки. Один скрип половицы – и вода прольется на ковер с узорами клубничного и сливового цвета. С пронзительным шумом вылетает из больших часов золотая кукушка в красном жилете и сверкающей короне.

– Раздвинь ноги! – командует сестра Эрнестина, широко разводя руки. – Раздвигай, раздвигай!

Зекие поворачивает голову и смотрит на подмигивающую ей монахиню.

– Одна из черкесских девушек? – спрашивает монахиня.

– Нет, гречанка.

– А! Kalimera! – говорит Марии монахиня. – Kalimera!

Мария изумленно смотрит на нее.

Монахиня выжидательно смотрит на Марию.

– Kalimera! – повторяет она громче. – Она, кажется, не знает греческого, – говорит она Зекие. – Вас точно не оболванили?

– Пардон, я не…

– Оболванили; ну, знаете, обвели вокруг пальца. Если я покупаю айвалыкскую козу, я хочу, чтобы это была айвалыкская коза, а не какое-нибудь муглинское животное. Если эта девушка не понимает по-гречески даже «доброе утро», то Бог его знает, откуда она родом.

– Я довольна этой девушкой, – твердо отвечает Зекие, первый раз обращаясь к монахине по-турецки, готовая схлестнуться с ней, если та продолжит говорить таким боевым тоном. – Я бы хотела видеть ее у себя в доме. Даже если окажется, что она из Занзибара, я не посчитаю, что меня обманули, или «оболванили», как вы выражаетесь. Я восхищаюсь вашим турецким языком, моя дорогая сестра Эрнестина! Вы говорите на нашем языке совершенно необыкновенно. Если она нетронута, мы ее оставим.

– Что необыкновенно, так это ее красота, – продолжает монахиня, удивленная непривычной прямотой Зекие и ее резким переходом на турецкий. Она смотрит на Марию и цокает языком. – Ну что, пятнадцатилетняя гречанка с сертификатом! Я пятидесятидвухлетняя итальянская девственница. Может, мне тоже надо выдать сертификат? – она смеется, надеясь, что Зекие расценит ее слова как умную остроту.

– Хорошо ли себя чувствует доктор Хауфбах? – быстро спрашивает Зекие. Немецкий врач – дедушкин доктор и директор больницы, которой сестра Эрнестина управляет вместе с другими монахинями. Монахини выезжают на дом к богатым константинопольским дамам, которые живут в уединении в гаремах своих мужей и не могут появиться перед врачом-мужчиной даже с непокрытой головой, не то что обнаженными.

– У него все очень хорошо, – говорит монахиня. – Мы редко его видим. Он мечется от виллы к вилле, от одного дворца к другому. У доктора Хауфбаха, как вы знаете, только лучшие клиенты, а все окружение нового султана страдает желудочными заболеваниями.

– Ах да? – говорит Зекие по-французски.

– Да, именно так! То ли дворцовые повара замышляют отравить всех министров, то ли политика нового султана уже разъедает их желудки!

Зекие резко откладывает каллиграфическое перо, деревянный держатель с грохотом падает на столешницу. Чернила расплескались по пергаменту. Она смотрит прямо на монахиню, та быстро отводит глаза и опускает стержень в кипящую воду. Из сада доносится пение птиц, Мария и обе женщины смотрят в сторону французских дверей, ведущих на террасу.

– Вы бы видели, как проверяют девственность на Кавказе, – продолжает монахиня по-турецки, переходя от политики к теме, которая покажется Зекие не менее волнующей. – Двадцать девушек лежат в ряд на полу, а старая женщина переходит от одной к другой, просовывая палец. Моет ли она руки? Нет. И я не имею в виду, моет ли она руки перед тем, как прийти с поля! Я имею в виду, моет ли она палец между просовываниями? Нет. А потом все удивляются, почему бедные девушки приезжают сюда, в Константинополь, больные и с кучей инфекций.

Мария дергается, и ее губы начинают дрожать.

– Ха-ха! – говорит монахиня. – Милая девушка, возможно, забыла свой греческий, но, как я вижу, она достаточно хорошо понимает турецкий. Не волнуйся, дорогая, – продолжает она уже более добрым тоном. – Я кипячу всю свою посуду, а здесь, в столице, мы используем препараты, которые уничтожают все бациллы. Ба-цил-лы, – медленно повторяет она, делая ударение на каждом слоге, как будто учит Марию этому слову. – Я обещаю, ты ничего не почувствуешь, только щекотку. Я на секунду-другую введу внутрь маленький стержень, чтобы убедиться, что ты такая же девственница, как написано в твоем сертификате, а потом можешь идти в сад играть с другими маленькими девочками.

Она вынимает стержень из кипящей воды и машет им в воздухе, чтобы остудить. На лбу Марии выступают бисеринки пота.

– Некоторые кавказские девушки восстанавливают девственность, вы знали об этом? – говорит монахиня, оглядываясь через плечо на Зекие, которая теперь стоит у своего стола и холодно смотрит на нее.

– Восстанавливают? – переспрашивает Зекие.

– Да.

– Как?