Купленная невеста. Стань наложницей или умри

Прошло две недели с тех пор, как Мария приехала в этот дом в Константинополе. Турок ждал ее в порту у причала, где стоял последний корабль, готовый покинуть горящий город. Он послал своих стражников искать девушку на улицах. Но был удивлен, увидев, что она спокойно, почти невозмутимо идет к нему. Платок закрывает волосы, но не лицо, платье грязное и порвано на боку. Огромная толпа людей пыталась взойти на корабль, но пропускали только тех, у кого были билеты и проездные документы. Мария и турок пробирались по палубе, трое носильщиков тащили его чемоданы и сумки. Двигатели громко урчали, серые стены корабля и доски под ногами дрожали. Палуба была заполнена пассажирами, спускавшимися на нижние ярусы и тащившими ящики и багаж, мужчинами с темными бородами в тюрбанах и фесках, женщинами в паранджах и без, испуганными и разъяренными людьми, окликающими друг друга, лицами, охваченными желтой лихорадкой. Чиновники и полицейские пробирались сквозь толпу, проверяя документы. Некоторых людей вытаскивали с корабля, одна женщина начала кричать. Остальных пассажиров оттеснили в сторону. Мужчин отделили от женщин. Турок показал чиновникам свои проездные документы и билеты первого класса. Те поклонились. Из большой трубы валил черный дым. И тут Мария отступила назад. Ей захотелось сказать турку, что передумала, что он должен отвезти ее обратно в казарму. Попутчик больно схватил ее за запястье, и Мария вспомнила, что оказалась тут не по своей воле. Решение не может быть изменено, потому что оно и не ее вовсе. Как сказала Черная Мельпо, она должна была идти по пути, который выбрали за нее. А может она выбрать свой путь? Наверное, только завершить его. Она может упасть за перила в объятия волнам. А ее окровавленное лицо будет волочиться по острым камням морского дна. Рыбы будут шнырять в ее волосах, а Святой Николай – покровитель волн – удержит ее, пока тело не наполнится водой. Турок что-то сказал, но его слова утонули в шуме двигателей. Она видела, как причал удаляется, как черная вода вздымается и рассыпается белыми брызгами, как корабль отворачивает нос от горящего города и выходит в море, беря курс на Константинополь.

* * *

Дом, который станет новым жилищем Марии, на самом деле – группа зданий, лабиринт комнат и апартаментов. Она видит крыши и части других дворов и садов, простирающихся на территории почти такой же большой, как ее деревня на Кавказе. Некоторые здания кажутся новыми, а некоторые – очень старыми. Они соединены между собой дорожками и садовыми аллеями, дом за века разросся, как восточная головоломка, разворачиваясь в неожиданных направлениях. Повсюду группы маленьких фигурок подметают, чистят, белят. За внешними стенами виднеются минареты. Над городом разносятся мелодичные призывы муэдзинов[11] к молитве. От матроны, которая приносит Марии еду, она узнает, что все жены и женщины дома привезены с Кавказа, даже Зекие – старшая жена, которая организовала просмотр купленных девушек. По элегантной одежде и изящной речи Зекие, по чужому для нее турецкому языку, куда примешивает французские и немецкие слова, можно подумать, что она европейка. Но на самом деле она из Батума, шумного и опасного портового города на Кавказе. Матрона сидит с Марией, пока та ест, и шепотом разговаривает с ней на татарском – грубом пограничном языке, который никто из жительниц дома не должен знать, но для большинства он является родным. В одном из окон на другой стороне двора Мария видит заднюю часть комнаты и группу женщин в паранджах, сидящих за маленькими столиками. Мимо открытого окна, жестикулируя, прохаживается мужчина с тростью, явно учитель. Это хозяйские дамы, говорит Марии матрона, они сидят с сыновьями и дочерьми господина за уроками. Предполагается, что дамы должны знать персидскую и французскую поэзию так же хорошо, как сыновья и дочери хозяина, и уметь разговаривать с хозяином на любые интересующие его темы.

– Вы знаете персидский? – спрашивает Мария.

– Да. И ты тоже выучишь персидский, – говорит матрона. – Если останешься.

– Если останусь?

Изоляция Марии заканчивается приходом итальянской монахини – сестры Эрнестины – лекаря женщин дедушкиного дома. Монахиня съедает ассортимент миниатюрных пирожных, которые ей подают в палисаднике гарема, и входит в художественную мастерскую Зекие. Мария лежит на кушетке, окруженная подушками. Сестра Эрнестина липко целует Зекию в румяную щеку, Зекия откидывается назад, насколько позволяет деликатность.

– Вы чудесно выглядите! – громко и радостно заявляет монахиня. – Картинка, пышущая здоровьем!

Зекие не успевает ответить, а сестра Эрнестина резко поворачивается и вышагивает к Марии.

– Юбку вверх, ноги в стороны!

Зекие садится за свой стол, берет из ящика лист бумаги, похожий на пергамент, и начинает рисовать крупные арабские буквы с каллиграфическими петлями и завитками.

– У девушки есть обычный сертификат? – спрашивает монахиня на грубом турецком.

– Да, – отрешенно отвечает Зекие по-французски.