Леонид Брежнев. Опыт политической биографии

Эта «аналитическая» записка может послужить образчиком контрафактической истории, здесь доминирует бурная фантазия, которая переплетается с некоторыми советскими реалиями. На самом деле Брежнев даже в качестве секретаря ЦК никогда не руководил отделом, отвечавшим за контроль над органами государственной безопасности и внутренних дел, никогда не курировал внешнюю разведку и уж тем более не имел никакого отношения к падению Абакумова или Зарубина[892]. И все же образ Брежнева, который рисует документ, крайне любопытен: это в первую очередь человек силы, политик, который выстраивает свою карьеру с опорой на спецслужбы, новый Берия, которого боится сам Хрущев. Такой образ далек от реального Брежнева, но верен в одном: Брежнев за четверть века своего восхождения на политический Олимп «выварился» в советских политических реалиях, хорошо представлял себе гипертрофированную роль органов государственной безопасности в структуре власти и функционировании ее механизмов, и умел сам при необходимости потянуть за соответствующие рычаги.

Член Президиума ЦК КПСС Л.И. Брежнев в президиуме XXI съезда КПСС

Москва, 27 января – 5 февраля 1959

Фотограф Я. Халип

[РГАКФД]

Брежнев и общество: между надеждой на развитие советской демократии и страхами ресталинизации

Как бы то ни было, Брежнев не только не был жестоким человеком, главное, он не был фанатиком, готовым ради идеи проливать кровь. Как человек и как политик он чувствовал себя хорошо, когда вокруг него царила атмосфера благополучия и благодушия, это была его зона душевного комфорта. Корней Чуковский, получая в апреле 1962 г. из рук Брежнева в Кремле орден Трудового Красного Знамени, подметил: «Любимое выражение Брежнева: “я удовлетворен”, “с большим удовлетворением я узнал” и т. д.»[893]. Аналогичное наблюдение сделал П.Е. Шелест в мае 1966 г.: Брежневу крайне не нравилось, если в доверительном разговоре членов Политбюро возникал вопрос о потенциальном недовольстве народа, который «устал беспрерывно слушать речи о преимуществах социализма, не в полной мере их ощущая до сих пор». Напротив, Брежнев считал, что «у нас все идет хорошо – просто отлично» [894].

Имя Хрущева было неразрывно связано с десталинизацией, не случайно его отстранение от власти вызвало у определенных слоев населения, в первую очередь у интеллигенции, опасения реванша со стороны сталинистов. Когда сотрудница Новосибирского института горного дела М.В. Петренко после смещения Хрущева поделилась с коллегами – «Я очень боюсь, как бы вновь не наступил 1937 год» – то она была далеко не одинока в своих опасениях[895]. Не ускользнул от внимания граждан и тот немаловажный факт, что формально вторым лицом в государстве теперь становился А.Н. Косыгин. Возвышение Косыгина при желании также можно было трактовать как признак скорого возвращения к руководству страны сторонников Сталина. Именно в таком духе рассуждал контролер ОТК Новосибирского завода (п/я 105) Резников: «У нас на заводе рабочие очень рады, что вместо Хрущева назначен Косыгин, ведь он с 1937 года работал вместе со Сталиным, был его замом, а это о многом говорит. Мнение рабочих, что скоро восстановят Маленкова и других сталинских работников, дело идет к этому. Вот посмотрите, как политика изменится, к 1 апреля ждут снижения цен и вообще ждут изменений в стране»[896].

Зато другой сигнал сверху – острая критика культа личности Хрущева – давал возможность населению воспринимать происходившее как органичное продолжение разоблачения культа личности Сталина. Лишь в таком ключе можно было интерпретировать стихотворение А. Безыменского «“Во главе” и “лично”», опубликованное в начале 1965 г. в суперпопулярном журнале «Крокодил». В стихотворении высмеивался образ советского бюрократа по имени Пахомов, в котором без труда узнавался Хрущев. Как и Хрущев, председатель исполкома Пахомов «приступил к делам своим / С хорошим творческим порывом / Работал дружно с коллективом / Любил советоваться с ним / Судил о людях не по чину / А по уменью и уму / Был рад хорошему почину / Всегда содействовал ему». Однако вскоре Пахомов зазнался, стал прислушиваться к льстецам, в результате происходит преображение Пахомова: «И стали для него привычны / Словечки “во главе” и “лично” / И стали для него логичны / Понятья “во главе” и “лично” / Он стал не сомневаться в том / Что все решающее – в нем». В итоге «лесть со спесью» заглушили в Пахомове все хорошее: «Истоки большевистской чести / Партийной скромности родник» [897].