Леонид Брежнев. Опыт политической биографии

Между тем развитие телевидения в СССР совпало со старением Брежнева, испытывавшего серьезные проблемы с дикцией из-за состояния зубов. 31 декабря 1972 г. Черняев отметил в дневнике: «Арбатов говорит: “Мы ему (Брежневу) все время советуем поменьше фигурять перед телевизором. Да и не только ему пора воздерживаться. Ведь его дряхление всем заметно, бросается в глаза”»[1254]. Спустя год, записывая впечатления от визита Брежнева в Индию, Черняев констатировал: «Лидер же выглядит совершенно смешным с этой своей страстью к многопубличному говорению при ужасающем косноязычии и бормотании самых простых слов. А уж с индийскими именами полный конфуз. Нелепость всего этого настолько общепризнана, что, не стесняясь, самые разные люди говорят об этом на улице, в троллейбусах, везде. Хрущев по этой части давно “превзойден”»[1255].

Из года в год Черняев фиксировал в своих записях то впечатление, которое производило на большинство советских телезрителей «косноязычное фигуряние» первого лица. Так, слушая выступление Брежнева перед избирателями 14 июня 1974 г., Черняев зафиксировал у себя в дневнике: «У Брежнева все хуже с произношением. Он коверкает самые простые слова»[1256]. 2 марта 1975 г.: «По телевизору – на приеме в честь Вильсона[1257] – Брежнев выглядел очень “неорганизованно”, было такое впечатление, что он сам не понимает, что говорит, и сил хватает, чтоб только кое-как произнести написанный крупными буквами текст»[1258]. В июне 1975 г. мнение Черняева об ораторских способностях генсека особых изменений не претерпело: «Вчера выступал Брежнев перед избирателями. <…> Говорит (т. е. произносит) он все хуже и хуже…» [1259].

В октябре 1975 г., оценивая здоровье и процесс подготовки Брежнева к проведению очередного съезда КПСС, Черняев отметит в своем дневнике: «Не исключено, что он уже не рассчитывает сам произносить то, что ему напишут. Я, например, не представляю себе, как он в таком состоянии смог бы стоять с текстом на трибуне [в течение] четырех – пяти часов. Может быть, он по примеру XIX съезда обдумывает – не поручить ли чтение доклада кому-нибудь другому, а себе взять краткую напутственную речь (так сделал Сталин в 1952 г.)»[1260]. Несмотря на такие мрачные прогнозы, Брежнев лично открыл ХХV съезд (февраль 1976 г.), выступив на нем с отчетным докладом, продолжавшимся в течение 4 часов и прерываемым, как и полагалось, «бурными овациями делегатов». Иностранные корреспонденты, представители зарубежных компартий и делегаты были удивлены неожиданно проявившейся работоспособности и хорошей дикцией генсека. «Неожиданно бодр и четок в произношении был Брежнев, – оценил ораторские способности генсека и Черняев, – причем чем дальше, тем энергичнее он читал текст. Думаю, что [он] был на уровне своих выступлений (в смысле ораторства) 4–5-летней давности» [1261].

1 января 1977 г. Черняев записал: «На фоне продолжавшегося около месяца фестиваля награждений 70-летнего Генерального не было, думаю, человека – от простого работяги до рафинированного интеллигента и даже аппаратчика, – который бы, глядя на это каждый день по телевизору, не удивлялся, не возмущался, не издевался бы над собой и властями, не смеялся бы»[1262]. Необходимость прекратить или резко ограничить «телевизионный» способ репрезентации первого лица государства становилась все более очевидной. Думали об этом и самые близкие люди Брежнева. В.Т. Медведев в своих воспоминаниях пишет о том, что жена Брежнева, Виктория Петровна, неоднократно, особенно после телевизионных трансляций с его участием, начинала разговор о необходимости уйти на пенсию, на что муж традиционно отвечал: «Не отпускают»[1263]. 18 июня 1977 г. Черняев писал: «Неужели само чувство самоуважения (самосохранения) не подсказывает, что закрытость таких органов, как пленум ЦК, заседание Совмина, Президиума Верховного Совета, позволяют удерживать в головах народа хотя бы мифологию власти? Пусть, мол, они там думают, что хоть тут-то идет деловой разговор, а не треп и аллилуйя! Неужели даже этого уже не понимают? Неужели КГБ не может доложить, что по стране идет гомерический хохот и стынет полное безразличие ко всем этим театральным зрелищам, которые заменяют реальное управление и демонстрируют полное бессилие главного действующего лица. А может, циничный и хамоватый Лапин и его телевизионщики сознательно выставляют его на посмешище?»[1264]

К концу 1970-х гг. Брежнев уже не просто шепелявил и невнятно произносил свои «бесконечные речи», но и кардинально искажал значение целых слов, что было настоящей пыткой как для него самого, так и для слушателей и переводчиков. «И речи, речи, речи… произносимые со страшным косноязычием на глазах всего народа, – находим мы в записях Черняева в феврале 1978 г., – который ему [Брежневу] и сочувствует, и смеется, и даже возмущается его окружением, не желающим его “остановить”»[1265].