Леонид Брежнев. Опыт политической биографии

Хотя необходимо признать, что Брежнев в этом году всего лишь несколько раз (12.07, 19.07, 21.07 и 9.10) выезжал в поликлинику. Летний отпуск в Крыму с 27 июля по 5 августа и с 22 августа по 16 сентября был снова прерван поездкой в Москву и командировками в Алма-Ату и Саратов. В общей сложности отпуск составил 39 дней: 36 в Ливадии и три в Астрахани. По словам Чазова, летом 1973 г. ему удалось убедить Брежнева в соблюдении более-менее строгого режима и необходимости занятием спортом – плаванием: «Понимая, что обычными призывами к соблюдению здорового образа жизни таких людей, как Брежнев, не убедишь, я <…> перенес всю остроту на политическую основу проблемы, обсуждая его возможности сохранять в будущем позиции политического лидера и главы государства, когда его астения, склероз мозговых сосудов, мышечная слабость станут видны не только его друзьям, но и врагам, а самое главное – широким массам». В ответ Брежнев якобы сказал следующее: «Ты все преувеличиваешь <…> Товарищи ко мне относятся хорошо, и я уверен, что никто из них и в мыслях не держит выступать против меня. Я им нужен. <…> Что касается режима, то я постараюсь его выполнять. Если надо, каждый день буду плавать в бассейне. <…> В отношении успокаивающих средств ты подумай с профессорами, что надо сделать, чтобы у меня не появлялась бессонница»[1374]. По словам Чазова, это была «последняя обстоятельная и разумная беседа, в которой Брежнев мог критически оценивать и свое состояние, и ситуацию, которая складывалась вокруг него»[1375].

Л.И. Брежнев выступает на торжественном собрании в Большом Кремлевском дворце после вручения ему Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами»

11 июля 1973

Фотографы В. Мусаэльян, В. Соболев

[РГАКФД]

Проблемы со здоровьем в 1974 г

С 1 января по 7 января 1974 г. Брежнев ни разу не приехал в Москву, находился на даче и в Завидове. С этого времени секретари стали выделять в своих журналах регулярные посещения генсеком поликлиники на улице Грановского. По всей видимости, генсек принимал специальные процедуры, какие невозможно было провести в домашних условиях. За весь январь 1974 г. Брежнев всего лишь 9 раз был на работе в Кремле и ЦК, а остальное время проводил на даче или в Завидове. После командировки на Кубу с 28 января по 4 февраля Брежнев вновь пробыл целую неделю у себя на даче в Заречье и Завидове, а 11 февраля снова лег в кремлевскую больницу, где пробыл десять дней. Его деловая активность в больнице была снижена – ему отправлялись бумаги, но общался по телефону Брежнев только с Черненко и своими помощниками, никого лично у себя в палате не принимал. В феврале Брежнев выезжал в Москву всего пять раз, пребывая на даче, в Завидове или больнице. С конца февраля Брежнев перемежает свое рабочее расписание посещением поликлиники (25.02, 1.03, 8.03, 6.05) и с пребыванием «на лечении в б[ольниц]е на ул. Грановского» (2.03, 3.03, с 17.05 по 07.06). При этом, по словам Чазова, «Брежнев хорошо выступал в апреле 1974 года на заседании Политического консультативного комитета стран-участниц Варшавского договора, весьма продуктивно провел в июне избирательную кампанию по выборам в Верховный Совет СССР, был весьма активен во время визита Никсона в Москву и Крым. <…> Надо сказать, что к Брежневу вернулась и острота мышления. <…> В первой половине 1974 года Брежнев был не только работоспособен, но и обладал даром аналитического мышления»[1376].

Вместе с тем В.А. Голиков, оказавшийся в марте 1974 г. вместе с Брежневым в Казахстане на праздновании 20-летия освоения целины, был поражен масштабом зависимости генсека от транквилизаторов и ухудшением его здоровья. Перед сном Брежнев пригласил Голикова к себе в дом, где тот увидел, как врач Николай Родионов выдал Брежневу снотворное, а Брежнев «молящим голосом попросил: – Коля, дай еще одну. – Нет, Леонид Ильич, хватит». Когда Голиков и врач вместе вышли, Голиков с раздражением сказал: «Коля, ну что тебе жалко, что ли? – Виктор, ты не знаешь всего – это ведь наркотик»[1377]. Вскоре Голиков заметил, что Брежнев нетвердо стоит на ногах, стал глохнуть, его речь была нечленораздельной.