Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Представь себе, стоит мне выйти с тросточкой на Греческую (так в Одессе называется улица, где заключаются всякие сделки) – и у меня двадцать тысяч дел! Хочу пшеницу – пожалуйста! Отруби? – Отруби! Шерсть? – Шерсть! Мука, соль, перья, изюм, мешки, селедки, – в общем, все что ни назови, можно найти в этой Одессе! [Sholem Aleichem 1972: 34; Шолом-Алейхем 1959, 1: 333].

Как и у Гоголя, эти рассыпанные по базару богатства сбивают героев Шолом-Алейхема с пути истинного.

«Менахем-Мендл» – это роман в письмах, которыми обмениваются заглавный герой и его жена Шейне-Шейндл[225]. Лишенный коммерческой сметки Менахем-Мендл ест и пьет, но в сделках успеха не имеет[226]. Обладая аппетитом и разборчивостью Чичикова и красноречием и беспечностью Грицько, Менахем-Мендл отлично разбирается в формальном устройстве рынка, но не в его содержании. Он большой специалист в написании оптимистичных писем своей жене Шейне-Шейндл, с помощью которых ему удается на время задобрить ее, даже не обещая вернуться домой или раздобыть для нее пропитание. Шейне-Шейндл остается дома в Касриловке, ругая мужа за то, что тот игнорирует семейную жизнь, посылая ему деньги, когда его очередные авантюры оканчиваются крахом, и сообщая ему местные новости. «Менахем-Мендл» – это история, рассказанная двумя отчетливо слышными, но взаимозависимыми в нарративном отношении голосами, которые соревнуются между собой за симпатии читателей. Диалог, происходящий в этом эпистолярном романе, позволяет сопоставить перемены, происходящие в большом мире, с переменами в жизни штетла, как их видят простой еврей и его жена.

Хотя Шолом-Алейхем довольно редко описывал базарную площадь во всех деталях – с перекрикивающими друг друга торговцами и ревом скота, – он часто обращался к этому образу, используя его и в буквальном значении, и как метафору. Менахем-Мендл пишет свой жене Шейне-Шейндл:

Тут, у Семадени, и есть самая биржа. Сюда собираются маклеры со всех концов света. Здесь всегда крик, шум, гам, как – не в пример будь сказано – в синагоге: все говорят, смеются, размахивают руками. Иной раз ссорятся, спорят, затем судятся, потому что при дележе куртажа вечно возникают недоразумения и претензии; без суда посторонних лиц, без проклятий, кукишей и оплеух никогда ни у кого – в том числе и у меня – не обходится [Sholem Aleichem 1972: 122; Шолом-Алейхем 1959,1: 398].

Кафе в Киеве, принадлежавшее итальянскому швейцарцу Семадени, стало настоящей биржей, где игроки за чашкой кофе или порцией мороженого проворачивали большие сделки. По воспоминаниям дочери писателя Марии Вайфе-Голдберг, ее отец «никогда не ходил к Семадени, но из интереса, который был, разумеется, чисто литературным, часто разговаривал с биржевыми дельцами на улице» [Waife-Goldberg 1968:102]. Проклятия и кукиши, которыми отмечен этот импровизированный рынок, являются типичными атрибутами полноценной ярмарки. Герой «Менахема-Мендла» путешествует по огромному коммерческому пейзажу, вступая в разнообразные финансовые отношения. В письме из Егупца Менахем-Мендл объясняет жене: «Здесь, когда встречаются, первым долгом спрашивают: “Как сегодня с ‘Транспортом’?” Зайдешь в ресторан, хозяйка спрашивает: “Почем сегодня ‘Транспорт’?” Покупаешь коробок спичек, – лавочник спрашивает: “Почем сегодня ‘Транспорт’?”» [Sholem Aleichem 1972: 70; Шолом-Алейхем 1959, 1: 358–359]. У Шолом-Алейхема обмен финансовой информацией необязательно предполагает немедленное заключение сделки; скорее, это повод для диалога.