Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

«В русской литературе имена Гоголя и Тургенева будут жить вечно, так как первый был юмористом, а второй сатириком, и оба были великими поэтами, – писал Шолом-Алейхем в 1884 году. – В нашей бедной еврейской литературе тоже есть свой юморист (Абрамович) и свой сатирик (Линецкий) – конечно, в куда меньшем масштабе» [Rabinovitsh, Berkowitz 1958: 326][215]. Портреты Гоголя и Абрамовича висели рядом в кабинете киевской квартиры Шолом-Алейхема [Frieden 1995:103]. Настоящее имя писателя было Шолом Рабинович, но одно время он использовал свой псевдоним даже в личной переписке (включая письма к семье), и это говорит о том, что он воспринимал свое альтер эго с той же ироничной любовью, с какой относился к Менделе – рассказчику Абрамовича[216]. Шолом-Алейхем хотел работать рука об руку с Абрамовичем, в котором видел пример для подражания, однако образцом народного писателя он все же считал Гоголя, и говорят, что на его коробке с незаконченными произведениями было написано «Гоголь»[217]. Как Гоголь подчеркивал свое украинское происхождение при помощи вышитой одежды и чуба, так и Шолом-Алейхем, выбрав гоголевское каре, обозначал свою связь с великим русским писателем[218] [Gregg 2004:63]. Продолжая традицию, заложенную Абрамовичем, он сопровождает еврейских торговцев в их путешествиях по Украине. А продолжая гоголевскую традицию, он описывает коммерческий пейзаж как микрокосм украинской провинции и место памяти восточноевропейских евреев[219]. Для русских читателей Гоголя украинская ярмарка – это сцена, на которой идеализированные провинциальные персонажи сталкиваются с опасностями, пришедшими из реального внешнего мира. А для еврейских читателей Шолом-Алейхема, которые массово эмигрировали из царской России или переезжали жить в большие города, украинская ярмарка превращалась в священное место коллективной памяти[220]. Однако если Гоголь в своих поздних текстах видит Украину и Великороссию как единое целое, то Шолом-Алейхем чем дальше, тем настойчивее проводит мысль о том, что евреи должны покинуть если не Россию, то хотя бы штетл. Именно об этом его грустная (хотя и юмористическая) серия зарисовок «Новая Касриловка» – пародийный путеводитель, состоящий из семи разделов, каждый из которых оказывается для путешественника хуже предыдущего: «Трамвай», «Гостиницы», «Рестораны», «Вина», «Театр», «Пожары» и «Бандиты»[221].

Тот, кому суждено было стать Шолом-Алейхемом, родился в обеспеченной и просвещенной семье. Его отец, Нохум Рабинович, не только получил хорошее образование, но и был состоятельным человеком – большая редкость для нищего местечка[222]. Благодаря браку с Ольгой Лоевой Шолом-Алейхем стал наследником колоссального состояния. Хотя серия неудачных инвестиций на Киевской фондовой бирже в итоге серьезно ухудшила финансовое положение писателя, приобретенный в коммерции опыт позднее позволил ему создать таких классических персонажей, как неудачливый коммерсант Менахем-Мендл и его сельский родственник Тевье. Интерес, который Шолом-Алейхем испытывал к мировой экономике, виден даже в его описаниях коммерческого пейзажа украинской провинции. В конце концов, это он однажды написал в письме к своему другу Равницкому: «Даже поэт должен изучить Адама Смита и Джона Стюарта Милля»[223].

Шолом-Алейхем говорил дома по-русски и опубликовал на этом языке часть своих рассказов. В 1881–1883 годах он был казенным раввином в городе Дубны, а после начал писать не только на русском и иврите, но и на идише [Frieden 1995: 98-101]. По сравнению с ивритом идиш не только давал писателю возможность охватить большую читательскую аудиторию, но и позволил ему обратиться к тому самому пейзажу, который так сильно повлиял на развитие русской литературы. Как и просветители, начавшие писать на идише в 1840-е годы, Шолом-Алейхем стремился достучаться до тех самых простых евреев, которых он описывал в своих книгах. Подобно Абрамовичу, он с годами возвращался к своим старым произведениям и переписывал их, отражая изменения в политическом климате.