Литературная черта оседлости. От Гоголя до Бабеля

Важным мотивом раннего творчества Шолом-Алейхема является иллюзорность (и желанность) материальных вещей. В первом его успешном рассказе, «Ножике» («Dos meserl»), юный герой крадет ножик у живущего в его семье квартиранта, просвещенного еврея по имени Герц Герценгерц, который «ходил с непокрытой головой, брил бороду и не носил пейсов». Герценгерц, чьи имя и манера поведения создают гротескный образ маскила (Германия была центром Гаскалы), выглядит чужаком в штетле, где все говорят на идише. «Я вас спрашиваю, – говорит мальчик, – как мог я сдерживаться и не помирать каждый раз со смеху, когда этот еврейский немец или немецкий еврей заговаривал со мной по-еврейски?» [Sholem Aleichem 1959, 4: 14; Шолом-Алейхем 1959: 5: 344]. Подобно французским мылу и ресторанам у Гоголя, которые затронуты скверной потому, что связаны с европейским Просвещением, вожделенный ножик некошерен (и потому особенно желанен), так как связан со страной, породившей Гаскалу. Герой рассказа, который в свои десять лет ненавидит жестокого учителя в хедере и уже заслужил прозвище «безбожник», произносимое его отцом со смесью раздражения и гордости, связан с маскилом не только благодаря похищенному у того ножику.

После того как ножик оказывается похищен, он, как нос майора Ковалева, начинает жить своей жизнью. Герой наблюдает за тем, как учитель в хедере жестоко наказывает его несчастного соученика, укравшего деньги из кружки для пожертвований, и решает выбросить ножик в воду.

Я достал ножик и помчался к колодцу, но мне казалось, что в руках у меня не ножик, а что-то отвратительное, гадюка, от которой надо поскорее избавиться. А все-таки было жаль! Такой чудный ножик! Минуту я стоял в раздумье и мне казалось, что я держу в руках живое существо. Сердце щемило [Sholem Aleichem 1959, 4: 27; Шолом-Алейхем 1959, 5: 353].

Страдая от угрызений совести, мальчик заболевает лихорадкой и бредит; он исцеляется и избавляется от груза вины только тогда, когда сознает, что причиной всех бед был сам ножик. Мораль этой истории, обращенная к юным читателям Шолом-Алейхема, вроде бы очевидна: нельзя красть или лгать. Скрытое же послание, однако, обращено к взрослым читателям и основано на появившейся у мальчика способности более глубоко проникать в суть добра и зла. Те, кто заботится о нем – родители и маскил, – находятся у его постели, когда мальчик приходит в себя; жестокость учителя из хедера, решившего преподать ученикам урок нравственности, становится известна взрослым благодаря словам, произнесенным мальчиком в бреду. Ножик «немца», способный «резать, что захочу» («un vos ikh vil, zol dos mir shnayden») [Sholem Aleichem 1959, 4: 7; Шолом-Алейхем 1959, 5: 341], имел две стороны: инструменты просвещения могли открыть перед рассказчиком возможности, которых он был лишен, живя традиционной еврейской жизнью, но вместе с тем он всегда рисковал утрать связь с общиной и доверие соплеменников, если пользовался ими слишком охотно.

Украденный ножик был заменой предыдущему ножу, приобретенному отчасти в кредит: «Я копил деньги, которые мне давали на завтрак, и на них купил ножик у Шлеймеле за десять полушек, семь – наличными (ziben groshen mezumen), а три в долг» [Sholem Aleichem 1959: 4: 10; Шолом-Алейхем 1959, 5: 342][224]. Недостающие три полушки и выброшенный в колодец ножик являются долгом, который так и не оказывается уплачен до конца рассказа, и это намекает на то, что история еще не завершена и у героя впереди новые поиски. Рассказы Шолом-Алейхема часто начинаются с того, что какие-то вещи приобретаются в долг. В его популярном цикле о Менахеме-Мендле, написанном в период между 1892 и 1913 годами, заглавный герой путешествует по миру и придумывает все новые и новые схемы быстрого обогащения. Странствия Менахема-Мендла начинаются с того, что он взамен обещанного приданого получает небольшую сумму наличными, два векселя и оказавшееся необеспеченным долговое письмо, по которому должен получить деньги в Одессе. Эти бумаги становятся центральным элементом всего повествования, которое постоянно возвращается к ним, подобно гоголевскому нарративу с его зацикленностью на рукавах и воротниках. Менахему-Мендлу Одесса представляется огромным коммерческим пейзажем, в котором видимо-невидимо любых товаров. Вот что он пишет своей жене: