Любовные страсти старого Петербурга. Скандальные романы, сердечные драмы, тайные венчания и роковые вдовы

Подбирать себе временных жен не считали зазорным даже представители династии Романовых, оказывавшиеся в то время в загадочной Стране Восходящего Солнца. Замечен в этом был, к примеру и великий князь Алексей Александрович.

Николай, в ту пору наследник, будучи в Японии в ходе своего Восточного путешествия 1890–1891 гг. (кстати, именно тогда с ним случилось происшествие – 29 апреля 1891 г. в городе Оцу на него напал фанатик-полицейский), мусуме здесь не обзавелся, но в Нагасаки, посещал увеселительные заведения, где любовался танцевавшими гейшами. Там он познакомился с гейшей О-Мацу (Моорока Омацу).

Перед отплытием из Японии знаменитый мастер Кавасима Дзимбей II преподнес наследнику в подарок своеобразный «портрет» О-Мацу – куклу в натуральную величину. Считается, что этот подарок изготовил мастер по инициативе императора Японии после инцидента в Оцу. В настоящее время этот уникальный предмет находится в Музее антропологии и этнографии имени Петра Великого – Кунсткамере.

А великий князь Александр Михайлович, родоначальник русской военной авиации, без всякого стеснения рассказывал об этом эпизоде своей жизни в воспоминаниях, опубликованных впервые в Париже в 1933 г.

В Японии он оказался, отправившись в 1886 г. в кругосветное плавание на корвете «Рында»: «…я всего только мичман. То, что я великий князь и двоюродный брат Государя, ставит меня в особое положение и может вызвать неприязнь моего начальника. На борту корабля – он мой неограниченный начальник, но на суше он должен становиться предо мною во фронт».

Кукла О-Мацу

«Опекуном» великого князя на корабле был старший лейтенант Эбелинг. В день отплытия он дал честное слово матери Александра Михайловича, что не будет спускать с него глаз.

Во время плавания в офицерской кают-компании разговор, естественно, не раз заходил о женщинах. Эбелинг долго и обстоятельно рассказывал о своих новых победах на любовном фронте в Рио-де-Жанейро и в Сингапуре.

«Второй лейтенант восхвалял pycтичеcкие прелести южноамериканских голландок. Остальные восемь мичманов скромно признавались, что до сих пор их принимали одинаково хорошо во всех странах. Затем взоры всех обратились в мою сторону. Моя невинность разжигала общее любопытство. Они имели обыкновение распространяться на эту тему с тех пор, как мы покинули Россию. Но теперь, когда мне исполнился 21 год, это казалось им прямо невероятным. Они находили это противоестественным и очень опасались за состояние моего здоровья.

Я никогда не был ни лицемером, ни недотрогой. Я просто не мог привыкнуть к их манере обсуждать открыто столь интимные вещи. Моя манера держать себя лишь раззадорила их, и в течение всего перехода, из Сингапура в Гонг-Конг, они только и делали, что говорили об ожидающих нас красавицах».

Когда корабль прибыл в Гонконг, офицеры отправились в уже известное им место – к американским девушкам. «Лучшие в мире! – предвкушал Эбелинг. – Нигде нет ничего подобного. Я не согласился бы променять одну американскую герльс, живущую в Гонконге, на тысячу парижских мидинеток!».

«Цель нашего посещения не вызывала никаких сомнений, и вот наступило время, когда меня оставили наедине с самой хорошенькой из трех. Она предложила мне показать свою комнату – и то, что было неизбежно, произошло…

С этого вечера мы стали большими друзьями. Мы посещали с нею рестораны и совершали продолжительные прогулки в горы, откуда открывался великолепный вид на панораму Гонконга. Она прекрасно держала себя, говоря по правде, гораздо лучше так называемых европейских „дам общества“, проживающих в Китае. Постепенно она рассказала мне историю своей жизни. Она никого не обвиняла и ни на кого не жаловалась.

Жажда приключений привела ее из родного Сан-Франциско на Дальний Восток; непреодолимое желание иметь „красивые вещи“ довершило остальное. Такова была жизнь: одни выигрывали, другие проигрывали, но, чтобы вступить в игру, нужно было иметь какую-то точку опоры. Она говорила о мужчинах без горечи. Это были, по ее словам, трезвые животные, пьяные идеалисты, проходимцы или же широкие сорвиголовы. В ее жизни все зависело от удачи. Она любовалась картинами мимо проходящей жизни, хоть и сознавала, что сутолока жизни ее раздавила. Но ничего нельзя было сделать, чтобы ее положение изменить.

Мне было бесконечно грустно покидать Гонконг, и мы в течение года переписывались потом с нею. И каждый раз, когда впоследствии „Рында“ возвращалась в Гонконг, я садился в рикшу и торопил его к знакомому дому. Когда в 1890 году я снова посетил Дальний Восток, ее друзья сообщили мне, что она скончалась от туберкулеза».

Спустя некоторое время «Рында» прибыла в Японию – в порт Нагасаки.

«Как только мы бросили якорь в порту Нагасаки, офицеры русского клипера „Вестник“ сделали нам визит. Они восторженно рассказывали о двух годах, проведенных в Японии. Почти все они были „женаты“ на японках».