Ложные приговоры, неожиданные оправдания и другие игры в справедливость

Тем не менее, может быть, потому что он, как и я, прочитал сводку MG5 и сформированный за годы работы внутренний инстинкт подсказал ему, что описанное в ней заслуживает наказания. Или же потому, что увидел предыдущие судимости Роба, в которых страница за страницей описывались случаи насилия – как правило, по отношению к женщинам, – а также услышал от меня истории про то, как полицию многократно вызывали по адресу проживания Эми, где полицейские находили ее плачущей и в синяках, при этом настаивающей, что ударилась о дверной косяк; а также потому, что знал: в чем бы ни было повинно государство, эта женщина была беззащитной и отчаянно нуждалась в помощи, за которой наконец и к государству обратилась, и она не должна расплачиваться за некомпетентность наших государственных органов. А может быть, и вовсе по какой-то совершенно другой причине, но он все-таки удовлетворил мое спорное, безнадежное ходатайство о переносе слушаний. Он дал мне семь дней, предупредив, что если на следующей неделе в это же время я явлюсь в суд без доказательств, то он будет вынужден закрыть дело. Последний шанс. У нас есть готовый дать показания потерпевший. Есть полиция, которая знает, где она живет. Не нужно быть особо одаренным, чтобы все сложить. Семь дней.

Вернувшись в тот вечер в контору, я составил очередное, полностью повторяющее первое, письмо в прокуратуру, описав историю дела и подчеркнув чрезвычайную значимость получения этих чертовых доказательств. Меган на месте не было, а напечатанный в предоставленных мне бумагах электронный адрес, как обычно, содержал неуловимую ошибку, из-за которой все отправленные мною письма возвращались назад недоставленными, так что моим единственным шансом было отправить письмо дежурному служащему и дежурному адвокату. На звонок дежурному адвокату так никто, даже автоответчик, и не отреагировал, так что мне пришлось довериться отметке «прочитано», пришедшей на мой электронный ящик, как гарантии того, что мое послание было получено и попало в систему. Все, что мне теперь оставалось, – это лишь ждать.

Конечно, я бы мог вам в деталях описать, что произошло в следующие семь дней. О повторных письмах, отправленных мной, когда к четвергу так и не было получено какого-либо ответа. О сделанных в панике звонках в пятницу, когда требуемые доказательства так и не были мне предоставлены. О том дурном предчувствии, которое было у меня, когда я зашел в комнату прокуратуры в суде в следующий понедельник. О том, что сказал мне служащий, о тех документах, которые так и не были мне переданы, об отвращении на лице судьи, услышавшего мои жалкие оправдания. Но вы же и так знаете, к чему все идет. И наверняка можете воспроизвести слова судьи, когда тот снял обвинения, а также представить, с каким раздражением он выносил свое постановление, так как понимал, что, получи мы все доказательства, обвиняемый был надолго сел. А также, что у обвинения не было никаких вразумительных объяснений тому, почему оно, несмотря на столько предоставленных возможностей, так все и не уладило.

Я не получил ничего. Никаких доказательств. Никаких объяснений. А из-за отсутствия показаний потерпевшей и медицинского заключения было принято постановление снять с Роба Маккалока все обвинения. Он был отпущен на свободу. Признан невиновным. Коим, разумеется, он и был. Никаких обвинений против него доказано не было, и он заслуживал такого отношения, как если бы никаких противоправных действий в отношении Эми Джексон с его стороны и вовсе не было совершено. Если бы его дело рассматривали присяжные, которые, выслушав показания Эми, посчитали бы их неубедительными и вынесли оправдательный вердикт, то это было бы одно дело. Система правосудия сделала бы свое дело. Но когда дело до суда даже не дошло, и все из-за какой-то совершенно необъяснимой бюрократической ошибки, то это уже не правосудие. Точнее, это то правосудие, которое мы получаем, когда качество правосудия перестает нас волновать. Я и по сей день так и не знаю, что же произошло с тем делом. В каком-то смысле я вижу лишь часть картины. Я смотрю на все со своей колокольни и кидаюсь своими пристрастными обвинениями на основе неполной информации. Я не знаю, чья на самом деле была вина. Полиции или прокуратуры. А может, и вовсе не было никакого объяснения случившемуся. Я просто знаю, что что-то где-то пошло совсем не так, как надо. По сути, такое никогда не должно происходить, однако происходит. Причем не в виде исключений, а на регулярной основе, в делах вроде этого, в куда менее серьезных делах и даже в делах еще более серьезных.