Магический мир. Введение в историю магического мышления

Колдун, таким образом, придает магическим действиям характер великой коллективной сотериологической драмы (здесь, однако, спасение имеет смысл, радикально отличный от того, который это понятие имеет в так называемых религиях спасения). До тех пор, пока лабильность не компенсируется и «вот-бытие» распадается, превращаясь в конце концов в эхо мира (как в случае с latah, вторящему колыханию листвы), магический мир еще не возникает. Он рождается только тогда, когда лабильность становится проблемой, когда она воспринимается как риск и причина страха, спасение от которых видится в принадлежности к определенному культурному порядку, выступающему как система гарантий для «вот-бытия», стоящего под угрозой. Культура означает здесь не что иное, как гениальное начинание, прививаемое к традиции, которая, в свою очередь, создает условия для этого начинания и питает его: это круг, который действенное историческое созерцание не позволяет разорвать. В центре магического культурного мира как живого синтеза инициативы и традиции стоит маг, который открывается навстречу характерной для магизма экзистенциальной драме и одерживает над угрозой победу, значимую не только для него самого, но и для других. Страх, который для других может быть знаком ничем не восполнимой угрозы, для мага становится стимулом и проблемой. Небытие, в котором другие могут утратить собственное присутствие, в маге преобразуется в сонм «духов», знакомых ему и подвластных. «Утрата себя», которая для других может оказаться фатальной, в маге трансформируется в момент процесса, ведущего к «спасению». Риск этой «утраты себя» безошибочно опознается посредством магических техник, стимулирующих состояние транса, однако усугубление риска оказывается для «вот-бытия» необходимым условием, чтобы вступить на путь, ведущий к собственному спасению. До тех пор, пока пугающее восстание бесконтрольно действующих психических сущностей совершается в форме отрекающегося от себя присутствия, до тех пор, пока ограды, окружающие это присутствие, рушатся под натиском демонической силы, хаос наступает, и все погружается во мрак. Есть, однако, способ остановить разрушение: добровольно заступить на границы собственного присутствия, принять собственные пределы как продукт определенного рода практики, сделать себя средоточием и господином полагания границ, опознать, призвать «духов», придать им форму и установить на практике границы между ними и собой, обретя способность призывать их по своей воле и пользоваться их помощью в своей профессиональной деятельности. Колдун идет именно по этому пути: он преобразует критические эпизоды «вот-бытия» в мужественное и драматическое решение поместить себя в мире. Его «вот-бытие» как налично данное рискует разрушиться: оно еще не стало данностью. Институт призвания и инициации служит магу для того, чтобы разложить эту данность на составляющие и пересоздать ее при втором рождении, вновь сойти к пределам своего присутствия, чтобы придать себе новую, определенную форму. Техники, способствующие лабильности присутствия, транс и сходные состояния выражают именно это «вот-бытие», которое расщепляет само себя, чтобы себя же воссоздать и которое затем нисходит к своему вот, чтобы вновь овладеть присутствием, в драматическом процессе обретшем обоснованность и гарантированность существования. При этом обретенная магом власть над границей собственного присутствия позволяет ему стать центром не только для собственной лабильности, но также и для лабильности всех других членов общины. Маг – это тот, кто умеет выходить за собственные пределы, уже не в идеальном смысле, а в экзистенциальном. Тот, для кого «вот-бытие» становится проблемой и кто обладает способностью наделить присутствием самого себя, не есть присутствие среди других присутствий: он есть «вот-бытие», которое может сделать себя присутствующим во всех остальных и проникнуть в их экзистенциальную драму (например, «определить» чужих духов) и оказать влияние на ее ход (например, избавить жертву от «духов»). Тот, кто заимствовал у открывающегося для него объекта границу собственного присутствия, может и выйти за эту границу. Это означает, что, благодаря спасению колдуна, возможность избавления открывается для всей общины, она обретает путь к «спасению». В этом смысле колдун оказывается самым настоящим магическим Христом, посредником для всей общины в обретении бытия-в-мире как спасения от угрозы небытия. В то же время спасение это культурно детерминировано – в том смысле, что индивидуальные опыты, связанные с характерной для магизма экзистенциальной драмой, не остаются изолированными и не соотнесенными друг с другом, но встраиваются в традицию и в качестве традиции создают идеологические и институциональные модели, в рамках которых будут развиваться новые индивидуальные формы опыта, позволяющие привести к единству характерное для магического мира чередование угроз, дерзких подвигов, поражений и побед[241].