Магический мир. Введение в историю магического мышления

Нам еще раз выдался шанс подчеркнуть, как сама установка проблемы магических сил является ошибочной, и вытекающие из нее неточности, противоречия, сложности и недостатки. Еще раз нам удалось застать врасплох нашу культурную Einstellung в момент полемической реакции на «скандал» паранормальных феноменов. Прежде всего, непонятно, считает ли автор, что реальность некоторых магических сил доказана или только вероятна, или даже просто возможна. Насчет этого есть некоторое сомнение: в определенный момент автор допускает, что, даже если бы эти силы были вымышленными, чтобы побороть тезис о прелогике, достаточно того факта, что заблуждение о реальности этих сил неизбежно даже для «нормального» разума[437]. Ясно, что пока не будет определен характер «реальности» магических сил, нельзя говорить об «экспериментальной базе» магии, так как абсолютно ясно, что иллюзия, пусть и неизбежная, не может составлять «экспериментальную базу». Прежде чем продвигать свою экспериментальную теорию магии, автор должен бы решить, являются ли магические силы реальными в том смысле, что даже нормальный разум цивилизованного человека (например, Крукса, Лоджа, Рише) не может избежать этой иллюзии, то есть должен решить, являются ли они реальными в другом смысле. Кажется, что, в сущности, автор принимает вероятность паранормальных феноменов, а в некоторых случаях даже считает их реальными, но он все же не отвергает окончательно тезис о «неизбежной иллюзии». И, однако же, он говорит то об «эффективной и в некотором смысле [каком?] строго экспериментальной стороне»[438] магических практик, то об их «экспериментальной, или, если хочется, псевдоэкспериментальной легитимности» (но тогда, если магия основывается на псевдоэкспериентальных базах, то мы возвращаемся к старому тезису об иллюзорности магии), то, наконец, о «незаслуженном обобщении некоторых фактов». Но это не единственная сложность, которая встречается у Лероа. Основы магии не состоят исключительно из паранормальных явлений: психическое путешествие шамана к небесам или в подземелье, плоскость реальности ngwel, на которой растягивается бо2льшая часть запутанной сети соучастий, действия, выполненные во сне, но ощущающиеся реальными и т. д. – все это не может войти в сферу «экспериментальной» магии, в смысле «позитивности» фактов и событий, которые вера считает реальными. Таким образом, понятие магии становится сложным и противоречивым, так, с одной стороны, магия должна основываться на позитивных фактах (ясновидении, телепатии и т. д.) а с другой – бо2льшая ее часть совершенно безосновательна: магический человек будто бы наблюдает определенные явления лучше цивилизованного человека, вплоть до того, что допускает существование некоторых феноменов, которые наша наука, несмотря на совершенство ее техник исследования, потеряла и не может вновь обрести, но одновременно магический человек – это фантазер, погруженный в атмосферу сна, безумец, «непроницаемый по отношению к опыту». Эти погрешности, сложности и противоречия объясняются тем, что Лероа не провел предварительного анализа форм магической реальности, и прилагает категорию суждения о «реальности», не обладая критическим взглядом на проблему. Имеет смысл обратить внимание на изначальную погрешность его труда. Отталкиваясь от догматического предположения о «мире данном и гарантированном» как мире единственно возможном, и от данности как единственной формы реальности, которую присутствие может испытывать, отношение к проблеме магических сил может быть только двух основных типов: либо подобные силы отрицаются или даже не принимаются во внимание, либо они могут быть приняты, но при условии включения их в рамки нашей природы, и только если их можно рассматривать как данность, включенную pleno jure [439] в сферу влияния современной науки. В первом случае этнологическое исследование занимается психологическим объяснением заблуждений, иллюзий и галлюцинаций, связанных с магией, или, следуя дороге, проложенной прелогизмом, пытается определить «ментальную структуру», которая обуславливает магическую непроницаемость по отношению к опыту. Во втором случае этнологическое исследование занимается экспериментальной теорией магии и экзаменом более ли менее приемлемых выводов, к которым пришла магия, «наблюдая» паранормальные явления. В первом случае наша полемическая непроницаемость по отношению к магическим переживаниям и их историческим формам реальности переносится на непроницаемость магии по отношению к реальности нашего мира, которая вознесена в статус парадигмы. Во втором случае данность нашей природы неукоснительно вменяется магическим силам, а наш исторически обусловленный способ присутствия в мире и способы наблюдения за ним переносятся на магическую цивилизацию. Как в первом, так и во втором случае, мы совершаем насилие, так как в обоих случаях мы представляем себе, наперекор ходу истории, что перед нами некая сформировавшаяся ситуация, хоть этого еще и не произошло, и насильно вменяем данность исторической эпохе, которая ею еще не обладает. Это насилие зависит от предубеждения о данном и гарантированном мире как единственно возможном, о безопасном присутствии как единственно реальном, о данности, как единственной форме реальности, которую может испытывать присутствие: но именно это предубеждение должно стать проблемой, если мы хотим превозмочь полемические установки, ограничивающие наш историографический горизонт и мешающие нам «понять» магический мир.