Магический мир. Введение в историю магического мышления

Но, защищая реальность этих духовных состояний, при которых личность напрямую находится в отношении со своим конкретным содержанием и при которых она осознает себя и интеллектуальную связь с миром как нечто обособленное, Гегель ни в коем случае не считает их способными на какое-либо творчество и без сомнения называет их «болезнями»[528]. Ему бы даже в голову не пришло возводить их в статус одной из исторических эпох человечества, эпох, отличающихся чем-то, что человек создает благодаря разуму и силе воли. Настоящая сила вечной человеческой драмы всех эпох и исторических периодов – это здравомыслие, которое борется с болезнью. «Здравомыслящий и разумный человек, – говорит он, – знаком с реальностью, которая позволяет сознательным и разумным образом претворить его личность; он знаком с ней, он дает себе отчет в формах связи между собой и определениями реальности, то есть внешним миром, отличающимся от него самого, он отдает себе отчет в этой множественности, в которой все же царит интеллектуальная связь. Так как внешний мир пронизывает его своими нитями, человек отчасти им является и состоит из него; он бы умер, исчезни внешний мир, и если бы он не держался крепко-накрепко самого себя, посредством собственного разума и характера», и, таким образом, у человека гораздо меньше шансов войти в сомнамбулистическое состояние. Вспомним только, что происходит при смерти близких и друзей, и какое влияние это может оказать на того, кто умирает или постепенно увядает; подумаем о ностальгии и прочих близких явлениях; вспомним о каком-нибудь великом историческом событии, как, например, о самоубийстве Катона, о котором Гегель всегда отзывался с суровостью[529]: Катон не смог пережить падения Римской Республики, потому что его внутренняя реальность была не шире и не выше римской.

Таким образом, Гегель, со своим наблюдательным, острым и широким взглядом, говорил о вечной человеческой драме рассеивания, фиксации, сопротивления и искупления, и считая ее главным героем не ведьм, а свободу человеческого духа, без которого никакая эпоха, примитивная или нет, не была бы реальностью и не смогла бы достичь более развитых и богатых ступеней, таких как щедрое варварство Вико и цивилизация ясного разума. В наше время эта драма стала все серьезней и ужасней, а тенденция погрузиться с головой в иррациональное все страшнее, лишая себя свободы, с легкостью вступая в оковы врага, называя свою болезнь «исторической необходимостью». Дабы спастись от рассеивания, обратимся ли мы к колдунам, с которыми мы уже имели дело под личиной диктаторов и неопределенных или тоталитарных государств, и вступим в новую дикую эпоху, чтобы покинуть ее только в конце времен, или, наоборот, мы будем держаться за наши внутренние силы и противостоять угрозе? Ответ, в сомнении или на распутье, какими бы горькими они ни были, мне кажется очевидным, так как его диктует человеку долг, а сопутствует ему бессмертная вера. Но канонизация, или, по крайней мере, почитание, которое Де Мартино оказывает колдуну, ставя его во главе истории и цивилизации, вызывает во мне некоторое сомнение. Колдуну я предпочитаю «звероподобного» примитивного человека, который, согласно мифу Джамбаттиста Вико, при громе и блеске молний почувствовал, как внутри у него пробуждается скрытая идея о Боге.

Энцо Пачи Небытие и проблема человека

(Турин 1950, сс. 123–33)

Миф, вездесущие примитивные формы и магический ритуал обнаруживают экзистенциальную структуру человека. К подобному заключению приводит и чтение книги Эрнесто де Мартино, посвященной магизму[530].

Целью Де Мартино является интерпретация магизма в «историческом ключе»[531] в ответ на обвинение в антиисторичности магического мира. Я совершенно согласен, что проблемы, которые ставит перед нами понимание магического мира и, в целом, мира примитивных народов, предлагают нам углубить наши познания, в момент, когда философия и история встречаются с естественными науками и, особенным образом, с психологией[532]. Я тоже попытался показать, как в работах Джамбаттиста Вико преобладает проблема природы и как «природа» Вико приближается в своем значении к тому, что сегодня мы называем «бессознательным», термин важный как для психолога, так и для историка. Для историка школы Бенедетто Кроче неприемлема сама мысль применения идеи о бессознательном к философским и историографическим исследованиям. И все же я хочу заметить, что историк этой школы мог бы поразмыслить над идеей о бессознательном в качестве одного из определений концепции Кроче о пользе, при которой «природа», разрешившись в экономической, гедонистической или естественно-научной деятельности, больше не имеет «реалистического» значения[533]. Де Мартино передвигается в плоскости категорий Кроче, поэтому настроить с ним диалог наилучшим образом можно, приняв его же категории: это позволит нам с большей легкостью выразить наши замечания о его исследовании.