Магический мир. Введение в историю магического мышления

Я, конечно же, не хочу заявлять, что philosophia perennis состоит только из той или иной философии духа и, с другой стороны, я сделал все возможное, изучая Вико, чтобы придать положительное значение путанице Вико между сериями идеальных форм и форм исторических; и все же, если Де Мартино, на основе его опыта исторического мира, хочет внести в магический мир методологические исторические категории, как бы он их ни понимал, он должен согласиться, что магическая форма никогда не была превзойдена, так как она вечна и как таковая присутствует во все исторические эпохи, как, например, искусство, философия, мораль – это условие поддерживает, как мне кажется, хоть и немного по-другому, Карло Антони[546]. Уж точно не мне защищать бледный и нелепый современный спиритуализм, но пусть Де Мартино позволит мне заметить, что существуют всего два решения: либо он включает «магический мир» в структуру человеческого разума (следуя за Вико), что позволяет нам утверждать, что магический мир никогда не был превзойден и продолжает присутствовать, а потому я не вижу, почему категории, которые мы применяем к современному миру, недействительны для магического мира; либо он исключает магический мир из нашего исторического мира, и тогда непонятно, почему о нем идет речь и почему Де Мартино считает, что может внести свой вклад «в понимание того мира, чей образ, как казалось Вико, мы никогда не сможем уловить»[547], в то время как Вико был самым великим философом магического мира.

Дискутируя с Ромо Кантони, Де Мартино замечает, что разница между ним и Кантони состоит в методе работы[548]. «Кантони старается воспроизвести тип примитивного или мифического менталитета, я же, наоборот, преследую цель исторического понимания магической эпохи»[549]. Но «тип примитивного менталитета» – это категория и, как мне кажется, Кантони показал нам, что она является составной категорией человека, без которой, естественно, было бы невозможно историческое понимание именно из-за открытия Вико, согласно которому объяснение истории кроется в изменениях человеческого разума. Поэтому Де Мартино не заключает, «что от расширения историографического горизонта берет начало новая философия или, точнее, новый способ заниматься философией»[550]. Что это за новый способ заниматься философией? Не думает ли Де Мартино, несмотря на его недоброжелательную заметку о Хайдеггере[551], что он что-то должен экзистенциализму? «Экзистенциализм, – пишет он, – пролил свет на туманный вопрос, неразрешенную проблему современного рационализма: личности как данности. Но вместо того чтобы расширить историческое сознание рационализма вплоть до его растворения в исторической драме магического создания присутствия, экзистенциализм направил свою полемику по ту сторону вопроса и разрушил какую бы то ни было форму рационализма; он посвятил свои силы не решению проблемы, а, пускай и страстному, переживанию кризиса»[552]. Я давно уверен в том, что экзистенциализм заново предлагает проблемы, давно пережитые в эпоху романтизма. Как никогда ясно, что экзистенциализм был или все еще является состоянием души, особенно среди писателей, и то, что ему присуща магическо-сотериологическая драма, можно понять, изучая Новалиса, Манна, Рильке, Элиота и Пруста[553]; я считаю вполне возможным, что экзистенциализм приводит нас к проблемам современной психологии[554]; в любом случае, пролив свет на негативный характер экзистенциализма и его исторической функции, а также связи между полезным и существующим, необходимо заметить, что существует позитивный экзистенциализм и что Де Мартино применяет именно его.