Магический мир. Введение в историю магического мышления

Заметим, что Де Мартино с большой ясностью использует два термина первоначальной и конечной ситуации. Драма искупления для примитивного человека представляет собой драму греха и спасения: «С помощью искупления колдуна, всему человечеству открывается путь искупления и возможность спасения. В этом смысле колдун представляет собой самого настоящего магического Христа, он выполняет для всех роль посредника бытия в мире в его форме искупления риска не-бытия»[542]. Вико чувствовал в фигуре Христа то, что можно было бы назвать «героическим характером Христа». Так как история – это вечность именно благодаря закону, которому она подчиняется, благодаря человеку в качестве категории, который в себе объединяет эти самые категории или «замкнутость духа». Экзистенциальная драма, о которой говорит Де Мартино – это вечная драма истории как мысли и как действия, или, как понимал ее Вико, драма дуализма между разумом и варварством, между духом и природой; любое действие – это кризис, который, вместе со свободой, противостоит риску и любое познание – это творческая власть действия и, наконец, трансформация чистой экономичности в этическую форму цивилизации, в которой личности «спасаются», умирая для своей чистой экономичности, умирая для своего греха, чтобы воскреснуть как Христос, в плоскости этической истины. Эта сотериологическая драма, которая присутствует в качестве структуры во всех известных человечеству религиях, и как Де Мартино заметил, в том же магическом мире, это не что иное, как диалектика трансцендентального, и, если бы мы хотели выразиться в терминах Кроче, всевозможные отношения и образ переживания кризиса согласно диалектике четырех форм духа производят многогранность истории, в которой между категориями или формами никогда не наступаете мир – иначе история закончилась бы – но изменение гармонии между ними, изменение, которое формирует образ разных исторических эпох (например, преобладание фантазии в эпоху Вико, названной «поэтической» без причины, или преобладание разума в эпоху Просвещения и сентиментальной, естественной и страстной жизни в эпоху Романтизма, преобладание экономического как силы и насилия в нашу эпоху). Диалектика форм в сущности своей – это диалектика становления и бытия, мира мнений и мира идей, мира мощи и мира действия, мира res extensa и res cogitans*, желания и образа, вещи в себе и идеального закона, существования духа, и, как хотел того Вико, мира Тацита и мира Платона. Чисто философская конфигурация подобного дуализма выражается в идее трансцендентального, которое является наивысшим выражением современной мысли. И не стоит бояться заявить, что эта конфигурация является вечной категориальной структурой мысли, самой настоящей philosophia perennis[543] (а также вечной проблематичностью), которая в разных конфигурациях присутствует в Платоне, Аристотеле и Канте. В качестве той же экзистенциальной драмы она выражается другим образом в сотериологических мистериях Адонайа, Аттиса, Исиды и Осириса, Диониса и Христа или, я должен добавить, у примитивного и современного асоциального человека в момент экзистенциально-психологического кризиса, которому Юнг в сущности предлагает ту же сотериологическую драму в виде аналитической психологии, таким же образом, как с другой стороны, та же драма переживает в поэтах и писателях так называемый кризис, как в Т. С. Элиоте или Кафке. Эта интерпретация вечности философии не в состоянии аннулировать историчность, которую можно объяснить только с помощью диалектики форм, никогда не поддающихся определению, таким же образом история, будучи пониманием прошлого, не сможет быть ipso facto[544] историей в действии. Если бы это было так, прошлое ничем бы не отличалось от настоящего, то есть времени бы не было, а время есть не что иное, как невозможность раз и навсегда определить духовные формы, которые оставляют человечеству задание их воссоздавать вместе с риском преломить их гармоничное единение, только отчасти достигнутое в культурной форме цивилизации или философии. Со временем исчез бы и грех, но исчезла бы и свобода, так как отрицание свободы, абсолютизм – это не что иное, как попытка заключить исторические отношения в рамки отношений абсолютных и вечных; другими словами, это обмен между историчностью и вечностью философии, обмен, который представляет вечными несовершенные системы, существующие институты или существующие экономические отношения. Сказав это, я могу заключить, что и сам Де Мартино путает историчность с вечностью философии, когда он пишет: «Любой философский порядок, который признает только традиционные формы (например, систему четырех форм Кроче) выражает, в сущности, методологическое явление исторического опыта, ограниченного рамками западной цивилизации, и поэтому зависит от ограниченного гуманизма». И, продолжает Де Мартино, «возвращение к магическому возвращает исторической лимфе ту свободу движения, которую метафизическая лень и упрощенная риторика вместе с просопопеей „Духа“ рискуют подвергнуть опасности»[545].