Магический мир. Введение в историю магического мышления

Самой положительной и существенной частью работы Де Мартино является вторая глава под названием «Историческая драма магического мира». Он отталкивается от описаний психических состояний, наблюдаемых в зонах арктической и субарктической Сибири, Северной Америки и Меланезии. Здесь наблюдается, как туземец «на некоторый промежуток времени, часто изменчивый, теряет единство собственной личности и автономию своего „я“, а следовательно, контроль над своими действиями», и в этом состоянии под названием latah или под другими именами у других народов, он подвержен всем возможным впечатлениям. «Рушится дистанция между присутствием и миром, который заявляет о себе: субъект, вместо того чтобы слышать и видеть шорох ветвей, сам становится деревом, чью листву колышет ветер; вместо того, чтобы слышать слово, он становится этим словом»; любой образ «не может не стать действием»[517]. «В этом психическом состоянии, при котором присутствие становится эхом мира, всегда есть опасность, что другое присутствие овладеет жертвой и направит на нее свои действия». В магическом мире «обретение личности – это не факт, а историческая задача, а бытие в мире – это процесс формирования реальности. Отсюда возникает целый комплекс переживаний и образов, защитных техник и практик, которые выражают то момент магического экзистенциального риска, то культурное искупление, и которые формируют в своей драматической противоположности исторический мир магии». Культурный институт под названием atai, спасает от риска и тревоги потеряться в удивительном, страшном объекте или при сильном переживании, так как (а это и есть искупление) испытывает и представляет объект «в качестве alter ego, с которым налаживает контролируемые и прочные отношения». Маг или колдун, участвующий в этом процессе, с помощью своего опыта искупления «обретает способность искуплять всех членов своей общины», благодаря действию сотериологического характера, хоть и отличающегося от остальных религий спасения души; поэтому он является Христом, но «Христом магическим», который не основывает религию, а формирует традицию и не является ни моральной или физической силой, а силой магической[518]. Таким образом, «он препятствует распаду и присутствие вновь себя обретает благодаря связи с объектом: человек и камень, человек и зверь становятся одним в двух или двумя в одном, а присутствие, теряющееся пред лицом мира, преобладает над риском с помощью компромисса». В то же время противостояние «бытия в мире» расщеплению мира производит, в первую очередь, образ и переживание опасного «иного», будь то объекты или события, а также определяет «ритуальный и прагматический порядок», в силу которого порядок мира сохраняется в установленной плоскости[519].

Я воспользовался словами автора, чтобы дать читателю представление о темах, которых он касается основательно и с неустанным вниманием к доказательствам в своем тщательном изложении и аккуратном анализе, которые смогут обсудить компетентные в материи этнологи, и уж точно не я, так как никогда не занимался подобной темой в моих работах, за исключением случайных чтений. Для меня важно указать на смысл того, что автор называет «драмой магического мира», и как это позволяет ему помножить обвинения в сторону западноевропейской культуры: то есть, как эта культура восприняла трансцендентальное единство самосознания (как его определил и сформулировал Кант, увенчав долгий процесс развития греческой и христианской мысли) как факт, «историческую данность», предоставив еще одно доказательство «узости» нашего «историографического горизонта», так как наша культура считает данностью то, что является созданием другой эпохи, «мира, отличного от нашего, магического мира, целью которого являлось создание личности, бытия в мире, присутствия»[520]. Но логика философии, и в той части понятий и суждений Де Мартино, должна выдвинуть свои возражения.