Магический мир. Введение в историю магического мышления

Биологическое, со всей той фатальностью, которую оно подразумевает, становится не просто объектом духовной жизни: оно становится ее сердцем. Загадочный голос крови, зов наследия прошлого, таинственным носителем которой является тело, перестают быть проблемами, подлежащими решению суверенного и свободного «Я» […]. Сущность человека заключается уже не в свободе, а в своего рода скованности. Быть поистине самими собой не означает подняться над контингентными обстоятельствами, неизменно чуждыми свободе «Я»: напротив, это означает осознать изначальную скованность, неотъемлемо присущую нашему телу; это означает, прежде всего, принять эту скованность[87].

Бездна, отделяющая нацистскую идеологию от основополагающих ценностей западной цивилизации, воплощается как в отрицании эллинистически-христианской культуры, так и в инвертировании понятия человеческого присутствия, определяемого как возвышение над ситуацией, нацеленное на трансцендирование ее в ценность: таковы два краеугольных камня образа мысли, отличающего «Магический мир». Мы не можем знать, был ли Де Мартино знаком с текстом Левинаса. Значение имеет, в любом случае, совпадение их точек зрения, особенно показательное, если принять во внимание различие их методов исследования. Это совпадение, пожалуй, лучше всего позволяет оценить значимость проекта, нашедшего воплощение в «Магическом мире», где научное измерение переплетается с политическим столь тесно, что различить эти два плана становится невозможно. Задача, которую берет на себя Де Мартино, не ограничивается уровнем обычных ламентаций: он обличает культурные отклонения, принимающие форму нацизма, стремясь пробудить – как он неоднократно повторяет – обновленное историографическое сознание западной цивилизации, способное на критическую реаппроприацию принятых в ее лоне решений для того, чтобы открыться навстречу новым путям развития. Эта программа, в которую органично вписывается исследование магизма, опирается на этнологию, переопределенную в историзирующем ключе как наука о сравнении своего и чужого.

Подобными принципами вдохновляется выбор «места в строю», который Де Мартино совершает в «Натурализме и историзме в этнологии», чтобы противостать кризису Запада. Его участие в освободительной войне против нацизма и фашизма, ставшей предельным выражением этого кризиса, стало логическим следствием этого выбора: это еще одно «место в строю». Участие Де Мартино в движении Сопротивления и работа над «Магическим миром» происходили одновременно, хотя два эти процесса и оставались относительно автономными друг от друга. Невозможно, однако, отрицать, что они проистекали из общего источника, что они были плодом одного и того же морального и интеллектуального усилия, одного и того же гражданского долженствования[88].

У нас уже был случай указать на линию преемственности между «Магическим миром» и «Концом мира». В обеих этих работах, в различной мере и с разными акцентами, проступает диалектическое напряжение между двумя контрастными моментами: стремлением к расширению самосознания нашей цивилизации и, в то же время, осознанием надвигающейся угрозы, связанной с отклонением от естественного для нее пути. По сравнению с «Магическим миром» в этом посмертно опубликованном труде разрыв между этими двумя полюсами, вызванный ослаблением или угасанием исторической памяти, которое приводит к торжеству «беспочвенности» и утрате собственной культурной точки опоры, стал еще глубже. В этих обстоятельствах Де Мартино, снова идя против течения, не упускает случая напомнить Западу о необходимости пробудить собственное самосознание и указывает на необходимость установления контакта с «чужим» на почве этнографии. Этот контакт понимается им как «двойственная тематизация своего и чужого», образующая сердцевину нарождающегося этнографического гуманизма[89].