Магический мир. Введение в историю магического мышления

Точка зрения Де Мартино станет яснее, если феномен разрыва с Западом – и, соответственно, поиска культурной альтернативы, – рассмотреть «глазами недруга». Подобная диалектическая возможность открывается нам благодаря недавней монографии историка Иоганна Шапуто, который взялся проанализировать основания «мышления и практик нацистов». Мы имеем здесь дело с радикальным обращением перспективы: разрыв, на который решается Де Мартино, принимает вид решительного отторжения Запада с целью положить конец процессу инкульутрации, извратившему естество немецкого народа. Об этом предмете Шапуто оставил глубокие размышления, из которых мы заимствовали следующий фрагмент:

Легализм, формализм и позитивизм шаг за шагом, медленно и постепенно проникали в плоть германско-нордических народов. История этого смешения, начавшегося с евангелизации Германии, продолжившегося с рецепцией иудаизированного римского права, далее заявила о себя в явлении Возрождения, эпохе Просвещения, а затем во Французской революции и ее последствиях […]. Действуя вопреки естественному ходу вещей, Французская революция, с ее химерическими принципами, посеяла семена хаоса. Если до 1789 г. кровь, почва и групповая принадлежность были неотделимы друг от друга, то Революция смешала карты так, как никогда прежде, перемешала идентичности и кровь различного достоинства[84].

Извращенная идея «смешения», проступающая в этом фрагменте, позволяющая точно определить смысл возвращения к Urzeit – примордиальному прошлому, предшествовавшему процессу инкультурации, навязанной извне. Это возвращение наделяется катартическим смыслом, в той мере, в какой оно предполагает искоренение принципов, чуждых германской традиции, и, следовательно, реактуализацию архаического наследия, опирающуюся на триаду кровь-почва-раса, в которой должно было быть укоренено существование немецкого народа, обретающее новое, национальное основание. Наиболее тревожный аспект этой конструкции заключается в примате биологического фактора – крови, который закономерно вытекает из приоритета, приписываемого природному: так дистанцирование от ценностей западной цивилизации заканчивается выходом за пределы культурного порядка.

Эммануэль Левинас, с удивительной дальновидностью, различил на пересечении двух только что описанных тенденции центральный пункт «философии гитлеризма». Как следует из очерка, написанного в 1934 году, т. е. на следующий год после прихода Гитлера к власти, под названием «Некоторые размышления о философии гитлеризма» [Quelques réflexions sur la philosophie de l’hitlérisme], – этот текст Джорджо Агамбен справедливо считает, возможно, единственной успешной попыткой философии XX в. разобраться с ключевым политическим событием века: нацизмом[85]. Нам представляется, что помещение работы Левинаса в контекст мысли Де Мартино напрашивается само собой: значение этой мысли благодаря такому сравнению можно оценить с большей критической глубиной. Левинас видит характерную черту гитлеризма в дистанцировании от философско-политической традиции Запада, вдохновляемой идеей свободы. На этой предпосылке строится концепция, действительно противостоящая европейскому понятию человека, ибо она полагает в основание человеческого бытия ситуацию, к которой человек фатальным образом прикован (rivé): ситуацию изначальной связанности с собственным телом, тождественности «я» и тела. Все это находится в очевидном противоречии с принципом автономии личности и с ощущением исконной чуждости нам тела, которое питало как христианство, так и современный либерализм[86].