Магический мир. Введение в историю магического мышления

Техника, применяемая селькнамским колдуном, кажется оптимальной для того, чтобы ослабить единство присутствия: ему снова и снова предлагается одно и то же содержание, и оттого присутствие, будучи единством многообразного, несовместимым с повторением того же самого, слабеет. Отсюда и монотонное пение, порождающее характерную тревогу, о которой упоминает Гузинде, когда он говорит о «чувстве раздражения», «нервном возбуждении», о неуютном ощущении «безумия», которое он сам испытал, слушая его. Теми же психологическими мотивами объясняется и барабанная дробь: тунгусский шаман, пытаясь ослабить бодрствующее сознание и спровоцировать удвоение (появление «духа»), начинает свой обряд с тихого, почти монотонного барабанного боя в медленном темпе, 2/2 и 4/4[227]. Концентрация – иногда усиливаемая фиксацией взгляда на светящейся точке – имеет целью привязать сознание к определенному содержанию и помешать ему выйти за его пределы: это значит подавить его в качестве присутствия, потому что сама возможность «вот-бытия» заключается именно в этой запредельности. Однако, подобно тому, как при монотонном пении и барабанной дроби концентрация и привязка к объекту достигается посредством повторения определенных акустических образов, при фиксации взгляда на светящейся точке или другом объекте привязка к объекту осуществляется повторением визуальных образов. Техника в этом случае заключается в сознательном создании эффекта своего рода оптической монотонности. Вместе с тем для концентрации или фиксации на объекте не нужно содействия чувств: достаточно простой внутренней концентрации, которая может заключаться также в методическом отбрасывании содержаний по мере того, как они последовательно преподносятся сознанию. В этом случае выхода за пределы удается избежать за счет того, что присутствие лишается самой материи, за границы которой оно могло бы выйти.

Говоря в целом, ослабление «вот-бытия» тесно связано с ослаблением мира, в которое «вот-бытие» погружено. Существуют, однако, магические техники, нацеленные на преодоление инаковости мира, являющего себя сознанию как присутствие. Смысл желания оказаться в темноте, например, заключается в том, чтобы помочь миру исчезнуть, устранив его из поля зрения. «Шаманские обряды, – утверждает Широкогоров, – обыкновенно отправляются в темноте… По представлениям тунгусских племен духи приходят к шаману в темное время суток, а некоторых духов невозможно вызвать и общаться с ними днем. Сказанное относится не только к шаманам, но и ко всем остальным»[228]. У маньчжуров шаманские обряды отправляются в ночные часы: «Можно сделать вывод, что сумерки благоприятны для проведения шаманских обрядов: „духи охотнее приходят в темноте“, – утверждает тунгус»[229]. Исследователям шаманского магизма хорошо известно, что необходимость быть в темноте иногда проявляется в практике строительства темных помещений специально для шаманских ритуалов или в использовании существующих помещений такого рода. Аналогия со столь активно обсуждаемым и столь часто порицаемым «кабинетом» среднестатистических европейцев очевидна. Однажды К. Расмуссен пригласил к себе шамана-иглулик по имени Уналек, чтобы тот продемонстрировал ему свое искусство. Встреча была устроена с конкретной целью – провести шаманское камлание о предстоящем исследователю путешествии и обеспечить последнему благополучный исход. Расмуссен рассказывает: «Вечером, когда уже совсем стемнело, пришел Уналек в сопровождении всей семьи, чтобы исполнить свое обещание… Мы надеялись, что Уналек войдет в состояние транса в столовой, где все могли присутствовать и засвидетельствовать его превращение в Тулориалика (самого могущественного и влиятельного из своих духов-помощников), однако старик заявил со всей решительностью, что то помещение, будучи местом общего пользования, недостаточно чисто, чтобы его духи согласились в него прийти. Призвать их можно было только в моем маленьком кабинете, потому что он был уверен, что я, запираясь там в одиночестве, предавался возвышенным мыслям, в точности как он сам. Затем он попросил погасить свет и залез под мой письменный стол. Его жена Туглик развесила вокруг стола шкуры, чтобы скрыть мужа от взгляда профанов…»[230].