Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Но Литвинов не был бы Литвиновым, если бы говорил только приятные вещи. Немалую часть речи он посвятил угрозе войны, исходящей от Германии и Японии. Рассказал о твердом убеждении Гитлера, что его страна «не только должна отвоевать все территории, отошедшие от Германии по Версальскому договору, не только завоевать земли, где вообще имеется немецкое меньшинство, но и огнем и мечом проложить себе путь для экспансии на Восток, не останавливаясь перед границами Советского Союза и порабощая народы Союза»[468]. При этом он по-прежнему выражал желание поддерживать с Германией хорошие отношения, но предупреждал, что шансов на это немного. То же было сказано о Японии, которую Литвинов назвал «самой темной тучей на международном политическом горизонте». При этом он утверждал, что она не решится напасть на СССР, поскольку «морально Япония стоит совершенно изолированной во всем мире. Ее действия как против Китая, так и возможные действия против нас осуждаются всем цивилизованным миром»[469]. Ссылка на «цивилизованный мир» была довольно неожиданной, поскольку дальше, говоря о провале конференции по разоружению, оратор вновь обвинил этот самый мир в лицемерии и нежелании реально бороться с войной и агрессией.

Литвинову устроили овацию, довольны были и в Политбюро. После Нового года его вызвал к себе Сталин, подробно расспросивший о настроениях Рузвельта и других американских политиков, о возможностях развития отношений с США. В завершение он сказал, что просит наркома взять в пользование государственную дачу в Подмосковье, близ поселка Фирсановка. Тот с благодарностью согласился – дачный отдых, подзабытый после революции, снова входил в моду, и если дети летом уезжали в пионерский лагерь, то Литвинову и его жене свежего воздуха не хватало. В кругу близких он говорил: «Ермак за покорение Сибири был удостоен шубы с царского плеча. Меня же Сталин одарил Фирсановкой».

Фирсановка располагалась к северу от Москвы (сегодня она входит в состав города Химки), и дачники стали селиться там еще в начале века, после открытия одноименной станции. В 30-х годах поселок стал массово застраиваться дачами партийных работников, но зимних среди них было лишь несколько. Одну из них выделили Сталину – он намеревался отдыхать там с женой Надеждой, но после ее самоубийства охладел к дому и теперь решил подарить его наркому. Дача была деревянной, двухэтажной, с большой террасой, на которой можно было дышать хвойным воздухом. Как и на других госдачах, мебель была казенной, с особыми бирками, жильцам не разрешалось ничего перестраивать, огородничать и даже сажать цветы – для этого, если поступала просьба, вызывали садовника из Москвы. По соседству находились дачи видных советских деятелей, включая Буденного и Ворошилова, которые иногда заглядывали в гости. Дача стала для Литвинова вторым (а иногда и главным) домом до самой войны, когда жизнь и его семьи, и всей страны круто изменилась.

Глава вторая Мираж коллективной безопасности

В 1933 году положение Советского Союза, несмотря на заклинания пропаганды о «небывалом усилении», стало более угрожающим, чем прежде. Как на востоке, так и на западе от него появились агрессивные, быстро вооружающиеся государства, тайно или явно претендовавшие на часть советской территории и при этом враждебные коммунистической идеологии. В этих условиях СССР был вынужден отойти от прежних принципов – отказа выплачивать российские долги, нежелания вступать в Лигу Наций или участвовать в переговорах о коллективной безопасности. Однако угрозу видели и западные страны, тоже отказавшиеся от части своих претензий – этим и объяснялись нормализация отношений Москвы и Вашингтона и растущее сближение с Францией.

Вернувшись из Америки, Литвинов продолжил попытки убедить европейские государства в растущей угрозе со стороны Германии. 13 декабря он встретился с новым немецким послом в Москве Рудольфом Надольным и попытался выяснить, готова ли Германия поддержать Японию в случае нападения на СССР. По его словам, «На-дольный пустил в ход совершенно шантажистскую фразу, что это, т. е. сближение Германии с Японией, зависит от нас»[470]. Имелось в виду то, что нацистов якобы заставляла искать дружбы с японцами враждебная советская позиция – в частности, антинацистская пропаганда. Докладывая о беседе, Литвинов суммировал: «Я не могу допустить, чтобы Надольный мог серьезно говорить о нашей вине в ухудшении отношений с Германией; если он это говорит серьезно, то боюсь, что нам с ним объясниться будет нелегко»[471]. Надо сказать, что очень скоро Надольный, несогласный с нацистами, ушел в отставку и в Москве появился новый посол, тоже не слишком их любивший, – Вернер фон дер Шуленбург[472].