Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Итальянский лайнер был выбран специально – Литвинова пригласил на переговоры Муссолини. Пользуясь этим, нарком прокатился по любимой им Италии, осмотрел развалины Помпеи, побывал в Сорренто. Встреча с дуче состоялась в римском палаццо Венеция, и тем же вечером нарком сообщил о ее результатах в Москву. Пытаясь использовать Муссолини как канал связи с Гитлером, он сообщил: «С Германией мы желаем иметь наилучшие отношения, но мы не игнорируем <…> выступления Розенберга и суждения Гитлера в его книге об экспансии на Востоке. Союзу Франции с Германией, направленному против нас, мы стараемся помешать, сближаясь с Францией. Думаю, что такой союз вряд ли будет приятен и Италии. Муссолини со мной согласился, напомнив, что он предупреждал Гитлера, что порча отношений с нами будет самой тяжелой его ошибкой»[465].

В тот период дуче еще не пришел к союзу с фюрером – в частности, он был против захвата Германией Австрии (аншлюса), к которому готовился Гитлер. В беседе он сказал Литвинову, что «идеология Гитлера имеет мало общего с идеологией фашизма», и выразил желание продолжать сотрудничество с Москвой: «Мы констатировали наличие множества точек соприкосновения». Конечно, нарком понимал, что Муссолини пытается усыпить его бдительность, продолжая одновременно переговоры с нацистами. И не только: тогда же рассматривалась возможность «пакта четырех» между Англией, Францией, Германией и Италией, неизбежно направленного против СССР.

Обстановка была непростой, но пока что Литвинова больше интересовали отклики на его визит в США. В пути от Рима до Москвы он внимательно просматривал прессу, особенно американскую. Консервативные газеты осуждали восстановление отношений, обвиняя Рузвельта в том, что Литвинов обвел его вокруг пальца. Трезвее был его знакомец У. Дюранти, написавший в «Нью-Йорк таймс», что достигнутые соглашения являются взаимовыгодным результатом торга. «Нельзя забывать, – писал Дюранти, – что в жилах Франклина Рузвельта течет кровь голландских купцов и коммерсантов Новой Англии, а Максим Литвинов принадлежит к национальности, стяжавшей себе славу на коммерческой арене… Подводя итоги, я сказал бы, что Максим Литвинов возвращается домой с очень жирной рождественской индюшкой»[466]. Успех переговоров признавали и газеты других стран, включая нацистскую Германию – «Франкфуртер цайтунг» писала, что «Советский Союз прорвал последнюю линию окружавшей его блокады».

Встреча Литвинова и Муссолини 5 декабря 1933 г. (Из открытых источников)

Литвинов возвратился в Москву 9 декабря. Его приветствовали как победителя. Торжественную встречу устроили прямо на перроне Белорусского вокзала – там собрались сотрудники Наркоминдела, дипломаты, журналисты. В первый же день открывшейся сессии ЦИК СССР, 29 декабря, на ней предоставили слово наркому по иностранным делам. В этой речи, одной из самых важных за всю его карьеру, он обрисовал значение восстановления отношений с США:

Письмо Ф. Рузвельта Литвинову с благодарностью за подаренный альбом советских марок. (РГАСПИ. Ф. 359. Лп. 1. Д. 13. Л. 68)

«В течение пятнадцати лет эта республика, единственная из крупных держав, упорно отказывалась не только признать формальные отношения с Советским Союзом, но и признать его существование. <…> Наблюдая, как ее соратники по этой борьбе – другие капиталистические государства – один за другим покидали фронт, Америка как будто говорила им: я вас понимаю, вы слабы, вы расшатаны, вы несете большие жертвы и должны поэтому борьбу покинуть, но я достаточно сильна, чтобы одна продолжать борьбу за вас всех. Пятнадцать лет она стойко держалась на своей позиции, но в конце концов теперь борьбу прекратила. Вот почему, товарищи, в моем обмене с президентом Рузвельтом письмами от 16 ноября должно видеть не просто еще одно признание нас великой державой, но падение последней позиции, последнего форта в наступлении на нас капиталистического мира»[467].

Карикатура Б. Ефимова в журнале «Крокодил». 1932 г.