Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

О каком регионе идет речь, посол умалчивает, но мы знаем, что летом 1936 года Айви уехала в Свердловск для преподавания своего любимого Вasic English. Трудно сказать, что стало главной причиной – оскорбленное самолюбие, желание укрыться от происходящего вокруг или стремление самого Литвинова спрятать подальше женщину, которую он по-прежнему любил. По словам Дж. Карсуэлла, «она была настолько важной частью его жизни, что он никогда не мог помыслить о распаде их брака. Должно быть, он начинал предвидеть, что его политика, в которую были глубоко вовлечены его личность и эмоции, может разойтись с интересами Сталина; при всех сложностях он никогда не мог отказаться от идеи международного сотрудничества, на которой выстроил свою репутацию и свою концепцию выживания Советского Союза. Эта идея каким-то образом глубоко повлияла на его брак»[561].

Айви, которая прежде почти не выезжала за пределы Москвы и не была знакома (как, по сути, и ее муж) со страной, которую считала своей, предстояло отправиться за 1800 километров, чтобы преподавать несуществующий язык студентам Уральского индустриально-педагогического института. В октябре 1936 года она писала в Лондон подруге Кэтрин, что живет «в старом городе, который быстро превращается в новый, вгрызаясь вглубь необъятных лесов»: «Я работаю и живу сама по себе впервые в жизни и нахожу, что это мне нравится. У меня по меньшей мере сотня студентов и пара знакомых в городе, так что я не ощущаю одиночества. Но чувствую некоторую изоляцию, свободу от домашних дел (хотя они никогда не давили на меня тяжело) и особенно от чертовых дипломатических приемов»[562].

Своих учеников она называла «грубыми и недисциплинированными, но очень внимательными». Она вставала в семь утра, чтобы ехать на трамвае на свои «педкурсы», и утешала себя в письмах: «Ничего, я еще буду стахановкой!» Изредка она общалась с оставшимися еще в Свердловске иностранцами, читала английские книги и газеты, которые присылал муж, каждый раз прося их вернуть – нужно сдать в библиотеку Наркоминдела. Главной ее радостью стала переписка с Таней: «…мое счастье зависит от возможности общаться с тобой». Дочь окончила школу и поступила в Изоинститут, или Институт изобразительного искусства, бывший Вхутемас. Чуковский, предчувствуя гонения на тех, кто хоть чем-то связан с заграницей, отговорил ее учиться на переводчика, и она пошла в ученицы к другому знакомому с детства мастеру – замечательному художнику Владимиру Фаворскому. В числе преподавателей были и другие таланты – например, Андрей Гончаров и Владимир Татлин, которые однажды, к удивлению Айви, приехали к ней в гости в Свердловск.

Татьяна активно участвовала в московской культурной жизни и передавала матери приветы от старых знакомых – Мейерхольда, Эйзенштейна, композитора Виктора Оранского. Восхищенно писала, что видела Сталина на VIII съезде Советов, о чем потом вспоминала в интервью: «Какая-то дрожь была, вероятно, от невероятного заряда власти этого человека. Я помню, меня поразил, во-первых, его маленький рост, затем видно было, что он рябой. Первые 15 минут мне трудно было даже его понимать, настолько был сильный грузинский акцент. Я не слышала ни одного оратора, столь неспешного, столь уверенного… Все было в его руках»[563].

Михаил писал матери гораздо реже. Он работал на заводе и готовился учиться на инженера, времени было мало. Конечно, не писала и бывшая «отдушина», но Татьяна, тоже ее избегавшая, иногда сообщала новости: «Просто не могу ехать на дачу с папой и З. – не могу и не хочу, и папа этого не ждет»[564]. Нарком продолжал водить Зинаиду с собой везде, в том числе к Дэвису: «Литвинов приехал и привез с собой троих своих детей, сына и двух дочерей (одна приемная), которые очаровательно говорят по-английски»[565].

Татьяна Литвинова в 30-х гг. (Из открытых источников)

Живя на Урале, Айви толком не знала, что происходит в Москве. Дети политикой не интересовались, а письма мужа были такими приглаженными, что даже между строк нельзя было ничего вычитать. В феврале 1937 года она написала письмо в «Правду» с жалобой на непорядки в ее вузе – называлось оно «Мещанство наступает». И удивилась, когда другие преподаватели стали от нее шарахаться. Следующее письмо, уже в Политбюро, было написано уже летом, когда арестовали ее знакомую Розу Коэн – британскую коммунистку, жену коминтерновца Петровского. Она возмущалась, уверяла, что это ошибка, что Розу оговорили. Ответа не было, и о том, что Розу и ее мужа расстреляли, она узнала только через 20 лет. Как и о судьбе сотен ее знакомых и подчиненных Литвинова, которые не пережили наступивший год.

Глава третья В тисках террора