Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

После ареста Крестинкого в наркомате началась полномасштабная чистка. Особенно пострадали полпреды, которых отзывали в Москву и сразу же арестовывали. Среди арестованных и позже погибших были М.И. Розенберг (Испания), Э.А. Асмус (Финляндия), Я.X. Давтян (Польша), М.А. Карский (Турция), К.К. Юренев (Германия), Л.Я. Гайкис (Испания), Н.С. Тихменев (Дания), И.С. Якубович (Норвегия) и другие. Среди немногих, кому удалось укрыться за рубежом, были поверенный в делах в Греции Александр Бармин (Графф) и Федор Раскольников, бывший тогда полпредом в Болгарии. Уехав в Париж, он опубликовал открытое письмо Сталину, обвинив его в разгроме дипломатического корпуса: «Зная, что при нашей бедности кадрами особенно ценен каждый опытный и культурный дипломат, вы заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного комиссариата иностранных дел…»[567]

В обвинениях Раскольникова упоминалось и то, что террором ловко пользуются агенты эмиграции и иностранных спецслужб: «В созданной Вами гнилой атмосфере подозрительности, взаимного недоверия, всеобщего сыска и всемогущества Наркомвнутрдела, которому вы отдали на растерзание Красную Армию и всю страну, любому «перехваченному» документу верят – или притворяются, что верят, – как неоспоримому доказательству. Подсовывая агентам Ежова фальшивые документы, компрометирующие честных работников миссии, «внутренняя линия» РОВСа в лице капитана Фосса добилась разгрома нашего полпредства в Болгарии – от шофера М.И. Казакова до военного атташе В.Т. Сухорукова»[568].

Считается, что арест маршала Тухачевского и других руководящих военных тоже стал результатом провокации немецкой разведки. Несомненно, такие провокации осуществлялись и против советских дипломатических представительств, но причины их разгрома скрывались не на Западе, а в Москве. В неменьшей степени репрессии лета и осени 1937 года затронули центральный аппарат НКИД, куда иностранная разведка вряд ли могла дотянуться. Были арестованы генеральный секретарь наркомата Э.Е. Гершельман, юристы Г.Н. Лашкевич и А.В. Сабанин, заведующий восточным отделом В.М. Цукерман, руководители западных отделов А.В. Фехнер, Д.Г. Штерн и А.Ф. Нейман. А летом 1938 года началась вторая волна чистки, когда «добирали» тех старых работников, кто еще остался, явно подбираясь к самому Литвинову. Арест ждал руководителей отделов В.П. Баркова, Ф.С. Вейнберга, Б.Д. Виноградова, М.А. Плоткина, Е.В. Гиршфельда.

Ожидая той же участи, 8 августа у себя дома пытался застрелиться ветеран дипломатической службы, старый друг Литвинова Борис Стомоняков. Узнав, что он находится в тюремной больнице, нарком позвонил Сталину и попросил о немедленной встрече. З. Шейнис передает их разговор по записи, сделанной после этого А. Петровой. Очевидно, она была единственной, кому Литвинов тогда доверял:

«– Товарищ Сталин, я ручаюсь за Стомонякова. Я знаю его с начала века и вместе с ним выполнял сложнейшие поручения Ленина и ЦК. Я ручаюсь за Стомонякова, – повторил Литвинов.

Сталин молча, раскуривая трубку, медленно ходил по кабинету. Остановился возле Литвинова, смотрел прямо в глаза холодным, изучающим взглядом, потом сказал:

– Товарищ Литвинов, вы можете ручаться только за себя»[569].

Подлечив Стомонякова для допросов, его в декабре доставили во внутреннюю тюрьму НКВД. Обвинили в шпионаже одновременно на немецкую, английскую и польскую разведки, причем от англичан его якобы завербовал бывший премьер Р. Макдональд, а от поляков – посол С. Патек, с которым он много раз общался по своим служебным обязанностям. О достоверности обвинений тогда уже никто не заботился, но Стомоняков, как и большинство арестованных, признал все обвинения и был в сентябре 1940 года приговорен к «высшей мере социальной защиты». Однако расстреляли его, как и Раковского, только в октябре 1941-го – возможно, пытаясь добыть еще какие-то показания. Та же судьба постигла его жену Марию Лебедеву, инженера на одном из московских заводов.

Борис Стомоняков. (Из открытых источников)

Гибли не только руководители, но и рядовые сотрудники НКИД, действующие и бывшие, вроде давнего литвиновского друга Николая Клышко, который в сентябре 1937 года был арестован за «участие в контрреволюционной террористической организации» и уже через месяц расстрелян. До ареста он работал заведующим производственным отделом «Союзснабосоавиахима» и, возможно, пострадал из-за долгого пребывания за границей или своего польского происхождения. К жившим в СССР полякам, как и к представителям других «некоренных» народов (латышам, немцам, иранцам, китайцам), НКВД питал особенное пристрастие. Жена Клышко Филис попала в ГУЛАГ и вернулась только через 18 лет – седой полубезумной старухой. Их сыновей, Владимира и будущего физика Давида, спасла усыновившая их вдова Горького Екатерина Пешкова, помогали им и Литвиновы.