Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Террор вызвал в НКИД страх и дезорганизацию, о чем пишут немногие уцелевшие очевидцы, включая А. Рощина: «Мало кто в душе верил в виновность арестованных (хотя публично высказываться боялись все), которым инкриминировались шпионаж и измена Родине. Более того, каждый из нас находился в тягостном ожидании ареста. Поражала полная, как нам казалось тогда, алогичность арестов – зачем репрессировать профессионалов-дипломатов высокого уровня, зачем бездумно ослаблять кадровый потенциал советской дипломатии? Многие думали, что эти репрессии – происки аппарата НКВД. Сталин и Молотов о них якобы не знают и вскоре все нормализуется…»[570]

По словам американского посла Дэвиса, нарком еще в июле 1937 года искал казням разумное объяснение: «Литвинов был очень откровенен. Он сказал, что они должны были убедиться через эти чистки, что не осталось изменников, которые могут пойти на сотрудничество с Токио или Берлином. Однажды мир поймет, то, что им пришлось сделать, было продиктовано стремлением защитить своё правительство от угрожающей измены». Вероятно, рациональный нарком убедил себя в том, что подсудимые или действительно виновны, или проявили слабость, взяв на себя несуществующую вину (неважно по какой причине), и тогда у власти не оставалось другого выхода, кроме как уничтожить их.

В марте следующего года он признался тому же Дэвису, что «был очень шокирован арестом Крестинского». Он «не мог понять, почему люди сознаются в преступлениях, которые, как они знают, караются смертью, разве только они действительно виновны. Он сказал, что Рыков и Бухарин прошлым летом, поставленные перед Центральным Комитетом партии и столкнувшись с показаниями Сокольникова и Радека, отвергли их и яростно заявляли о своей невиновности, даже разрыдались. Но, по-видимому, они действительно виновны, так как впоследствии они сделали полные признания… «Человек может умереть только один раз», – сказал он, и все эти люди знали, что после такого законного признания своей вины они непременно будут приговорены к смерти»[571].

В Наркоминделе, как и везде, устраивались собрания с осуждением «врагов народа», но Литвинов, в отличие от большинства руководителей, не посещал их. Без крайней надобности он не вызывал в Москву полпредов, зная, что назад они могут не вернуться. Так, он неоднократно писал своему другу Б. Штейну: «Вы нужны в Риме, возвращаться запрещается»[572]. Когда полпред в Венгрии Александр Бекзадян, с которым Литвинов когда-то ездил в Геную, приехал в столицу по семейным делам, нарком потребовал его немедленного отъезда, но было поздно – Бекзадяна арестовали и расстреляли.

Одним из немногих уцелевших полпредов оказался Потемкин, который 15 апреля был назначен на должность первого заместителя наркома – по этому поводу Литвинова вызвали из Женевы. Вскоре их отношения, прежде достаточно доверительные, стали сухо-формальными, так как Потемкин принял новые правила игры и всячески выражал свою преданность Сталину и ненависть к «врагам народа». По словам Шейниса, во время суда над Крестинским новый замнаркома пытался добиться от Литвинова осуждения прежнего, пока тот не сорвался: «Читайте газеты. Там все написано. Или вы хотите, чтобы я сказал больше, чем сказано в газетах? Разве вы газетам не верите?»[573]

Молотов, Сталин и Литвинов в Кремле. (Из книги М. Литвинова «Внешняя политика СССР», 1937 г.)

Потемкина часто считали «человеком Молотова», но, скорее всего изначально он был все же «человеком Литвинова». По словам одного из лидеров Коминтерна Вилли Мюнценберга, в Париже Потемкин сказал ему, что «уезжает в Москву с тяжелым сердцем. Отставка Литвинова казалась неизбежной, и его уход с поста означал бы конец политики, в которую они оба верили»[574]. Другое дело, что Молотов использовал послушного дипломата для взятия НКИД под свой контроль. Например, миссией Потемкина на Балканах и в Турции в апреле 1939 года руководил именно Молотов, оттеснивший наркома в сторону.

Как и Литвинов, Потемкин пытался уберечь от ареста работавших за границей дипломатов. Например, в апреле 1939 года он предупреждал в письме Я. Сурица, бывшего тогда полпредом в Париже, что в кадровой политике проводится в текущий момент «очень жесткая линия, малейшие отступления от которой не только регистрируются, но и вызывают немедленно резкую реакцию»[575]. Он также советовал Сурицу под любым предлогом уклониться от вызова в Москву, отправив вместо себя секретаря полпредства П. Крапивинцева. Возможно, это помогло литвиновскому другу дождаться ослабления репрессий. Потемкин относился к Литвинову с уважением и позже уделил ему достойное место в редактируемой им «Истории дипломатии». Недаром после снятия наркома его пытались вместе с ним обвинить в «антисоветской деятельности», а в 1940 году по предложению Молотова убрали из НКИД и перевели в более близкую ему педагогическую сферу.

Владимир Потемкин. (Из открытых источников)