Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Следует напомнить, что советские граждане, работавшие за границей, первым делом оказывались под подозрением НКВД и многим из них, спасаясь от ареста, пришлось стать невозвращенцами. Литвинову не раз приходилось выкручиваться, объясняя причины бегства его подчиненных за рубеж. Например, 6 февраля 1938 года исчез поверенный в делах в Румынии Федор Бутенко, исполнявший обязанности уже арестованного полпреда М. Островского. Заявление ТАСС обвинило румынских фашистов в его убийстве, но вскоре Бутенко объявился в Италии, где стал обличать советскую власть. Наркому пришлось обратиться к румынскому правительству с требованием разыскать «настоящего» Бутенко, поскольку, по его версии, итальянский беглец был «поддельным», хотя, конечно, в это не верили ни сам Литвинов, ни все остальные.

Вскоре он лишился еще одного из подчиненных – Ф. Раскольникова, который в апреле бежал во Францию. Нарком послал ему несколько безрезультатных телеграмм, то убеждая, то прямо приказывая вернуться в Москву. Это говорит, что он защищал от репрессий далеко не всех своих сотрудников – впрочем, Раскольников никогда не был близок к Литвинову, хоть и хвалебно отзывался о нем в мемуарах: «Реалист и практик до мозга костей, один из самых умнейших старых большевиков, М.М. Литвинов с самого начала боролся с утопизмом Чичерина. <…> Литвинов настолько понял авторитет Наркоминдела, что в 1935–1936 годах Политбюро почти безоговорочно принимало все его предложения»[585].

Но эти времена прошли – в 1938–1939 годах Литвинов стал реже появляться у Сталина с докладами и проводил там меньше времени, чем раньше. Это было довольно странно, учитывая, что международная обстановка продолжала обостряться. В то же время в Политбюро стали чаще приглашать полпредов и других дипломатических работников – например, советский представитель в Германии Алексей Мерекалов[586] в 1938 году пять раз побывал в кабинете Сталина, причем трижды – без участия наркома.

Помимо Молотова, все больше оттеснявшего Литвинова, к руководству внешней политикой тянулся и секретарь ЦК Андрей Жданов, который в роли заведующего отделом культуры и пропаганды курировал идеологическую работу за рубежом. 17 января 1938 года он был избран председателем Комиссии по иностранным делам при Верховном Совете СССР. В речи по этому поводу Жданов, отдав должное Литвинову за его «миролюбивую политику», обвинил НКИД в излишней терпимости в отношении некоторых иностранных дипломатов, которые «выходят за рамки своих полномочий и занимаются диверсиями, направленными против нашей страны»[587]. Затем он раскритиковал Францию за то, что она терпит присутствие на свой территории «организаций, подстрекающих к террористической деятельности против СССР», имея в виду РОВС и другие эмигрантские структуры. Ждановская критика политики НКИД и воинственные высказывания в адрес Франции тут же поддержал Молотов, который, взяв слово, потребовал от Наркоминдела немедленно рассмотреть этот вопрос.

Литвинов в письменном ответе на обвинения использовал привычный сарказм: «В связи с упреками т. Жданова по адресу французского правительства, подтвержденными Председателем Совнаркома, нам необходимо, очевидно, предъявить какие-то требования французскому правительству, для чего нам необходимо сообщить ему более или менее конкретно, какие имеются во Франции террористические организации и лица, с возможным указанием их адресов»[588]. Фактически он предлагал партийным лидерам взять на себя ответственность за возможное ухудшение отношений с Францией.

Тем не менее на посту наркома он, как известно, оставался до мая следующего года. К тому времени Сталин под влиянием Молотова и других сторонников «твердой линии» окончательно решил сменить наркома иностранных дел – особенно в свете начавшихся переговоров с Германией. По традиции тех лет снятие столь высокого чиновника непременно влекло за собой объявление его «врагом народа», чем и занялось НКВД. По другой традиции смещенного требовалось окружить «организацией», чтобы избавиться от его ставленников и друзей. По устойчивой версии, в «организацию» Литвинова предполагалось включить его давних соратников: Майского, Сурица, Штейна, а возможно, и Александру Коллонтай.