Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Во «вредительской работе» Литвинова предлагалось сознаться многим его сотрудникам, арестованным после отставки наркома. Это была уже третья волна репрессий в НКИД. Из них только Е. Гнедин выжил и смог рассказать, как с ним «работали» следователи на Лубянке: «В особом разделе «протокола от 15–16 мая» содержались измышления о М.М. Литвинове, имя которого я безусловно не называл. Думаю, что его имя не фигурировало и в старых делах. Но теперь задача палачей заключалась именно в том, чтобы «собрать материал» против Литвинова, и ради этого и была составлена фальшивка. В ответ на «тонко поставленные» вопросы я будто бы постепенно признавался в том, что «знал об антиправительственных настроениях Литвинова» (примерно так; пишу, естественно, по памяти); я будто бы «подтверждал», что Литвинов, «исходя из антисоветских намерений провоцировал войну» и т. п. Составители «протокола» не пытались проявить изобретательность, сочиняя «состав преступления», они просто-напросто приписывали М.М. Литвинову те самые концепции и формулировки, которые участники больших открытых процессов приписывали себе или которые им были приписаны следователями»[589].

Когда Гнедин отказался подписать показания, ему предъявили «признания» бывшего советника полпредства во Франции Евгения Гиршфельда и сотрудника аппарата НКИД Сергея Бессонова. Последний на процессе Бухарина и Рыкова играл роль провокатора, изобличая обвиняемых, но все равно был расстрелян в 1941 году. Их показания против Литвинова заставили Гнедина признать по крайней мере часть обвинений. Его допросы, часто с избиениями, продолжались до конца сентября, когда от него внезапно перестали требовать показаний против бывшего наркома: «Несомненно, имея на то разрешение, капитан Пинзур сказал многозначительно: «Да кто же в этом доме стал бы в чем-либо обвинять Литвинова!» Как будто не в этом доме меня, и не одного меня, совсем недавно пытали, требуя показаний против Литвинова…»[590] Арестованному, однако, привычно проштамповали обвинение в шпионаже и на долгие годы отправили в ГУЛАГ.

Михаил Кольцов. Фото из следственного дела. (Из открытых источников)

Гнедин запомнил один из дней в августе, когда его привели на очную ставку с Михаилом Кольцовым. Блестящий журналист, известный всей стране, был арестован в декабре 1938 года и теперь его тоже пытались подключить к «организации»: «Он заявил, будто еще в тридцатых годах на квартире тогдашнего заведующего Отделом печати НКИД СССР К.А. Уманского группа журналистов и дипломатов затеяла «антиправительственный заговор» и что среди присутствующих, «кажется», был и Гнедин»[591]. По сохранившимся показаниям Кольцова от 31 мая 1939 года, «заговорщицкая организация в Наркоминделе ставила себе задачей добиться сдвигов вправо в международной, внутренней и культурной жизни СССР, т. е. толкать СССР по пути буржуазного развития.

Для этой цели данная организация использовала свое влияние и положение на фронте международной политики, стремясь создать обстановку вокруг СССР, соответствующую целям и намерениям организации, чтобы, соответственно используя эту обстановку, заставить правительство СССР предпринять те или иные шаги, желанные для организации. В названную организацию входили: Литвинов М.М., Суриц Я.З., Потемкин В.П., Майский И.М., Штейн Б.Е., Уманский К.А. Из не работающих в Наркоминделе к ней примыкали: Кольцов М.Е., Штерн Г.М., Эренбург И.Г., Кин В., Луи Фишер»[592].

Далее Кольцов продолжал: «Весной 1936 года я имел в Москве примерно такой же разговор с Литвиновым, которому рассказал свою беседу с Потемкиным. Он целиком одобрил рассуждения Потемкина и присоединился к ним. На мой вопрос – какими методами и при помощи каких сил могут наркоминдельцы рассчитывать повлиять на внутреннюю жизнь страны, он в завуалированной форме указал, что на троцкистов и бухаринцев рассчитывать не приходится, ибо все это люди конченые и связь с ними гибельна, но что в стране имеются новые кадры недовольных и жаждущих контакта с Западной Европой молодых интеллигентов и что мне, как журналисту, должно быть лучше их видно. Он указал также, что готовящаяся новая конституция в корне изменит обстановку политической борьбы, очень многое упростит и легализует, так что будет гораздо безопаснее добиваться поставленных целей. <…> Внешне нося форму расхваливания будущей конституции и демократизации советской общественной жизни, разговор Литвинова по существу имел антисоветский смысл»[593].