Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Литвинов, выступая против договора с Гитлером, тоже признавал потом, что его подписание было необходимо. Он, например, сделал это летом 1941-го, готовя текст выступления на радио для англоязычных слушателей. По утверждению З. Шейниса, он сообщил, что не имеет к пакту никакого отношения (важное вступление), но тоже подписал бы его. Правда, продолжил бы при этом переговоры с Англией и Францией. Этот текст передали на визу Молотову, который увидел в нем критику своей позиции и запретил обнародовать. Молотов, как и другие советские руководители, надеялся на повторение Первой мировой – долгую позиционную войну на Западе, которая истощит силы обеих сторон и даст возможность усилившемуся Советскому Союзу диктовать свою волю обеим сторонам. Литвинов, возможно, предвидел, что Франция потерпит поражение и вся Европа быстро упадет к ногам Гитлера. Не исключено, что именно его позицию пересказывал Луис Фишер, который писал сразу после рассказа об отставке Литвинова: «Будь Кремль более мудрым, он избежал бы войны в 1939 году, но вступил бы в нее, когда Франции угрожала опасность. Рузвельт в 1940 году понял, что интересы США требуют максимальной помощи Великобритании. Сталин должен был понять, что советские интересы требуют помощи Франции»[676].

Понимая неизбежность пакта с Гитлером, Литвинов в то же время упорно предпочитал ему союз с западными странами. Осенью 1941-го, когда гитлеровские войска рвались к Москве, он сказал британскому послу Стаффорду Криппсу, что «испытывает облегчение от того, как повернулись дела»[677]. Даже в тех тяжелых условиях он был рад, что позорный пакт прекратил наконец свое действие и Советский Союз оказался в одном строю с Англией и США. Эти два государства уже давно были ему близки – и в подступавшие последние годы жизни казались еще ближе по мере того, как советская власть, которой он преданно служил, делалась все более далекой и чужой.

Часть четвертая Беспокойная старость (1939–1951)

Глава первая Тревожные годы

Отставка Литвинова стала для его семьи крушением привычного мира. Утром 4 мая Зина, войдя в их с Татьяной комнату, объявила: «Папу сняли с должности». Татьяна вдруг поняла. что впервые за много лет ее отец в будний день на поехал на службу: «Я зашла в спальню отца. Мне было его ужасно жалко. Он сказал: «Таня, в твоей жизни открылась новая страница». Помню, я еще подумала: почему он говорит о моей жизни? Это ведь его жизнь»[678]. Она предложила позвонить маме, он не возражал. Дозвониться до Свердловска тогда было непросто, но Айви Вальтеровна сразу взяла трубку. Услышав от дочери, что семья в такое время должна быть вместе, сперва заговорила, что у нее ученики, экзамены… Потом вдруг остановилась и твердо сказала: «Я приеду».

На Урале утро наступило раньше, и Айви успела встретить институтского коллегу, который показал ей газету и сказал: «Конечно, из Молотова получится прекрасный нарком иностранных дел». Оглушенная новостью, она тоже стремилась в Москву, хотя в их квартире все еще жила разлучница Зина. Но эта проблема близилась к решению – их приемная дочь уже встречалась с сержантом НКВД Василием Левашовым, служившим в охране бывшего наркома (охрану не убрали, поскольку Литвинов оставался членом ЦК). Теперь она чувствовала, что от опального Максима Максимовича лучше держаться подальше, и быстро переехала к энкавэдэшнику, а через полгода вышла за него замуж. При этом от «папы» долго не отставала, добывая всевозможные блага. По воспоминаниям Татьяны, «когда в Москве не хватало продуктов, у них стол ломился – столько она выклянчивала у отца!.. Как-то я сидела и плакала: не осталось целых чулок! – отец выделял тридцать рублей на месяц. Она увидела мои слезы, пошла и выбила у отца сто рублей»[679].

Михаил тоже ушел из родительского дома – он к тому времени устроился в конструкторское бюро на своем авиазаводе, а потом поступил на мехмат МГУ. На концерте Шостаковича познакомился с сокурсницей Флорой Ясиновской, скоро они стали неразлучны. Жили в общежитии, которое тогда давали и студентам-москвичам – у многих условия были стесненными и мешали учебе. Литвинов им не помогал, считая, что его дети должны всего добиваться сами. Потом его сняли, и все боялись, что он будет арестован, а за ним, по обычаю тех лет, – его жена и дети. «Тогда-то, – вспоминала Флора Павловна, – мы с Мишей и ринулись в загс, чтобы узаконить наши отношения, иначе в случае ареста я не смогла бы узнать о его судьбе в НКВД»[680]. Но ареста не случилось, а в июле 1940 года у молодоженов родился сын Павел, первый внук нашего героя.