Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Новая квартира Литвинову не нравилась, и они с Айви предпочитали проводить время на даче. Гуляли по окрестным лесам в сопровождении собак, спаниеля Силки и терьера Ми-Ту, играли в бридж, читали английские романы. В Свердловске Айви занялась рисованием, взяла несколько уроков у дочери и теперь увлеченно изображала все окружающее, включая Литвинова (сохранилось несколько его графических портретов). Другим ее увлечением оставался Basic English, которому она учила мужа и 13-летнюю дочку садовника Светлану. Приезжали и надолго оставались Михаил с Флорой и Татьяна со своим женихом – тоже студентом Изоинститута, скульптором Ильей Слонимом по прозвищу «Слон». Лето сменилось осенью, жизнь казалась идиллической, если бы не сгущающееся на глазах предчувствие войны.

В праздничный день 7 ноября Литвинов впервые после отставки появился на массовом мероприятии, параде в честь годовщины революции. Он стоял на трибуне Мавзолея, в заднем ряду, но недалеко от Сталина, Молотова, Кагановича. Его появление вызвало оживление у иностранцев, особенно немецких «друзей», некоторые из них показывали на экс-наркома пальцем. Через неделю, 14 ноября, он написал письмо Сталину с просьбой о работе. Там говорилось: «Я служил 40 лет партии и 21 год государству с максимальной преданностью и добросовестностью, по мере своих сил, способностей и разумения. Наверно, моя работа не была свободна от значительных недостатков и ошибок, но вряд ли им соответствует такое суровое наказание, как фактическое исключение из партийной и государственной жизни, да еще в такой важный исторический момент. Не хочется думать, что я уже настолько дисквалифицирован или так состарился, что ни на что больше не гожусь и ничем не могу быть полезен партии и государству»[684]

.

По версии З. Шейниса, ему ответил Жданов, предложивший возглавить Комитет по делам искусств, но Литвинов сказал, что ничего в этом не понимает. Этому сообщению вряд ли можно верить: искусство считалось достаточно важной сферой, и сталинское руководство не стало бы доверять ее заведомому дилетанту. Тем более что еще 20 октября секретным постановлением СНК он был назначен председателем советской части Смешанной советско-германской комиссии по эвакуации, которой предстояло заняться перемещением украинцев, белорусов и русинов в советскую «зону интересов» бывшей Польши, а немцев – в германскую. В этом качестве он 16 ноября он подписал со своим немецким коллегой Куртом фон Кампхевенером соглашение, устанавливающее правила эвакуации и вывоза переселенцами имущества. Комиссия продолжала работать до весны 1940 года, но в ее практической деятельности Литвинов участия не принимал. Вероятно, он воспринимал это назначение как чистую формальность, что и заставило его просить у Сталина другой, «настоящей» работы.

30 ноября в газетах появились новости об обстреле финскими войсками советской территории и создании правительства «Финляндской демократической республики», которое тут же попросило о вводе советских войск. Отодвинуть границу переговорами не удалось, и правительство решило сделать это силой. Финны упорно сопротивлялись, Англия и Франция отправляли им оружие, отношение к Советскому Союзу на Западе резко ухудшилось. 14 декабря СССР исключили из Лиги Наций, куда Литвинов с немалым трудом его втиснул. О его восприятии этих событий мы ничего не знаем, как и о том, как он провел весь следующий год. Вероятно, продолжалось то же самое – тихая дачная жизнь, редкие встречи с друзьями и поездки в театр. Власть, кажется, забыла о бывшем наркоме, хотя приглашения на официальные мероприятия продолжали приходить. Он по-прежнему сохранял привилегии члена ЦК – охрану, служебный автомобиль, продуктовые заказы. В семье была домработница, на даче – кухарка и садовник, к ним добавилась няня маленького Павлика. Семья Литвиновых, как и вся номенклатура, жила отдельной жизнью.

В феврале 1941 года, когда они находились в городской квартире, Максима Максимовича срочно вызвали на конференцию ЦК. Айви вспоминала: «По его резким движениям, когда он отбросил газету и вскочил на ноги, я поняла, что он давно этого ждал. Услышав, как за ним захлопнулась дверь, мы с Таней невидяще посмотрели друг на друга, и я спросила: «Ты можешь поверить, что папа больше никогда не вернется?»[685] Однако вечером он вернулся и сказал, что его исключили из ЦК. И не только его: статуса кандидата в члены и поста наркома рыбной промышленности лишилась жена Молотова Полина Жемчужина. По версии Поупа, причиной было еврейское происхождение обоих: Сталин будто бы «не хотел обижать немцев»[686]

. Но это очередная фантазия; в ЦК осталось немало евреев, а заместителем наркома иностранных дел после снятия Литвинова стал Соломон Лозовский (Дридзо).

З. Шейнис ошибается, утверждая, что Литвинова исключили не на XVIII партконференции, проходившей 15–20 февраля, а на пленуме ЦК 21 февраля. Там же он будто бы произнес речь, содержание которой биограф передал так:

Соломон Лозовский. (Из открытых источников)