Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Собеседник Астахова утверждал, что излагает позицию Риббентропа, который «в точности знает мысли фюрера». Сказал он и то, что грело души советских лидеров, разозленных неуступчивостью Запада: «Мы не представляем себе, чтобы СССР было выгодно стать на сторону Англии и Польши, в то время как есть полная возможность договориться с нами»[670]. В письме Потемкину, посланном 27 июля, Астахов сообщил, что «стремление немцев улучшить отношения с нами носит достаточно упорный характер и подтверждается полным прекращением газетной и прочей кампании против нас. Я не сомневаюсь, что, если бы мы захотели, мы могли бы втянуть немцев в далеко идущие переговоры, получив от них ряд заверений по интересующим нас вопросам»[671].

Скоро немцы перешли в общении с Астаховым на более высокий уровень: 2 августа с ним встретился сам Риббентроп. Он заявил, что «разговаривать с русскими немцам, несмотря на всю разницу идеологий, было бы легче, чем с англичанами и французами»[672]. По словам Астахова, главный нацистский дипломат намекнул ему на возможность договориться о судьбе Польши и подчеркнул, что «в СССР за последние годы усиливается национальное начало за счет интернационального, и это, естественно, благоприятствует сближению СССР и Германии. Резко национальный принцип, положенный в основу политики фюрера, перестает в этом случае быть диаметрально противоположным политике СССР. Это вопрос, который наиболее интересует фюрера»[673].

На следующий день Шуленбург изложил те же аргументы Молотову, который «отбросил свою обычную сдержанность и казался необычайно открытым». На новых переговорах с Астаховым 3 августа Шнурре подробно описал предложения о разграничении сфер интересов Германии и СССР. Советский дипломат в тот же день написал в Москву: «Немцы желают создать у нас впечатление, что готовы были бы объявить свою незаинтересованность (по крайней мере, политическую) к судьбе прибалтов (кроме Литвы), Бессарабии, русской Польши (с изменениями в пользу немцев) и отмежеваться от аспирации на Украину. За это они желали бы иметь от нас подтверждение нашей незаинтересованности к судьбе Данцига, а также бывшей германской Польши… Разговоры подобного рода в представлениях немцев, очевидно, мыслимы лишь на базе отсутствия англо-франко-советского военно-политического соглашения»[674].

Причины спешки немцев стали ясны Сталину из донесений разведки. Вермахт планировал операцию против Польши после 20 августа. В двух телеграммах Астахова Молотову от 12 августа сообщалось, что «события развиваются быстро, и сейчас немцам явно не хотелось бы задерживаться на промежуточных ступенях в виде разговоров о прессе, культурном сближении и т. п., а непосредственно приступить к разговорам на темы территориально-политического порядка, чтобы развязать себе руки на случай конфликта с Польшей, назревающего в усиленном темпе»[675]. Астахов 13 августа послал новую телеграмму, в которой сообщал, что Шнурре от имени Риббентропа передал просьбу о скорейшем начале переговоров, ради чего министр готов приехать в Москву. После этого сообщения Астахов был отозван из Берлина, в конце года арестован и позже погиб в лагере. Вероятно, честолюбивого дипломата, претендовавшего на важную роль во внешнеполитических делах, устранили как нежелательного свидетеля.

Дальнейшее хорошо известно: несколько раз обменявшись через Шуленбурга «памятными записками», Молотов и Риббентроп быстро согласовали позиции и 23 августа встретились в Москве, чтобы подписать договор о ненападении и секретный дополнительный протокол к нему, определявший границы сфер влияния СССР и Германии. Этот документ много и страстно критиковали, особенно в странах Восточной Европы, которые после его подписания оказались оккупированы и пережили многочисленные бедствия. Однако если отрешиться от эмоций, то приходится признать, что у Советского Союза в тех обстоятельствах не оставалось другого выхода, кроме договоренности с Гитлером. Англия и Франция не были настроены бороться против Германии, Польша и другие пограничные государства до последнего лавировали, пытаясь играть на противоречиях двух держав. Кроме того, многие из них ранее также подписали с Гитлером пакты о ненападении, от которых советский отличался лишь наличием секретного протокола. Его тоже следует рассматривать в контексте будущей войны – в результате граница СССР отодвинулась на запад, а выигранное время было потрачено на спешное перевооружение Красной армии.

Подписание советско-германского договора о ненападении. 23 августа 1939 г. (Из открытых источников)