Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

В мемуарах А.А. Громыко говорится: «В Москву был вызван посол СССР в США Уманский, который, видимо, не вполне удовлетворял требованиям центра. <…> Как я понял позже, претензии к нему имелись и у Сталина, и у Молотова… по всему было видно, что его работа подходит к концу»[692]. Эти сведения имеют значение, поскольку вскоре именно место Уманского Литвинову предстояло занять. Но пока 5 июля он был принят в штат НКИД и получил кабинет в здании на Кузнецком Мосту, куда должен был являться каждый день к 10 часам. На другой день ему дали первое задание – выступить по радио на английском языке с речью, призывающей помочь СССР. Вечером 8 июля он явился в Радиокомитет в Путинковском переулке и зачитал в эфире 20-минутное обращение. Говорил о героическом сопротивлении Красной армии, о неизбежности победы над врагом, о том, что весь мир должен подняться против фашизма и помочь Советскому Союзу. Назавтра цитаты из речи появились во многих английских, американских, канадских газетах – и, конечно, в советских. Кончалась она словами: «Народы СССР, откликнувшись на призыв своего любимого вождя товарища Сталина, поднялись, как один человек, на Отечественную войну против гитлеризма и доведут ее вместе с другими свободолюбивыми народами до полного разгрома фашистского мракобесия и варварства»[693].

Он еще несколько раз выступал по радио и писал статьи для зарубежных газет, конечно, с предварительной цензурой. В одном из выступлений он коснулся предвоенной ситуации, когда «перед советским правительством, по-видимому, встала дилемма: либо подписать явно неудовлетворительное соглашение с Англией и Францией, ввязаться в войну с Гитлером после разгрома Польши без шансов получить эффективную помощь со стороны Запада или же дать стране предложенный Гитлером мир… Советское правительство выбрало вторую часть дилеммы»[694]. Это еще раз показывает, что он принимал необходимость заключения пакта, хотя «по-видимому» свидетельствует о том, что не принимал участия в переговорах по этому поводу, о чем хотел напомнить западной общественности.

Литвинов с тревогой следил за положением на фронтах. Семью он решил отправить в Куйбышев, как делали многие руководящие работники. Айви скоро уехала, а Татьяна отказалась – она работала в Совинформбюро, где переводила новости с русского на английский и наоборот. Михаила с другими студентами его курса отправили на Урал для ускоренного обучения на летчиков или авиастроителей. Его жена Флора, отправленная под Смоленск копать траншеи, заболела малярией и теперь выздоравливала у Литвиновых, оставив маленького Павлика с матерью. Тогда же, в середине июля, Максим Максимович снова начал вести дневник. Жаловался на невостребованность: «Работа все больше суживается и сведена сейчас к нулю»[695]. Он несколько раз предлагал Молотову начать переговоры с Англией и США о более активной помощи СССР, но тот отказывал. 29 июля после очередного отказа Литвинов в сердцах написал: «Это, вероятно, мое последнее значительное предложение. Моя песенка спета»[696].

Однако уже 31 июля его пригласили в Кремль, куда на встречу со Сталиным прибыл посланник Рузвельта Гарри Гопкинс. Литвинов исполнял роль переводчика, причем Молотов на встрече не присутствовал. Гопкинс должен был убедиться в том, что Советский Союз способен сопротивляться Гитлеру, и убедился. На пресс-конференции он заявил: «Мое короткое пребывание здесь еще более уверило меня в том, что Гитлер проиграет»[697]. Участие в переговорах повысило значимость Литвинова. 11 августа Молотов вызвал его и предложил, пока без конкретики, отправиться послом в «одну из западных стран». Он кратко ответил, что будет рад выполнить любое задание правительства.

15 августа Литвинов написал жене в Куйбышев: «Получил на днях телеграмму от редактора «Рейнольдс ньюс», просившего прислать месседж. Послал, но имел затруднения с переводом. У меня ни стенографистки, ни машинистки английской нет, от руки писать не могу, а потому пришлось послать для перевода в Информбюро, но перевод меня не удовлетворил, пришлось внести много поправок, а переписывать некому… Пишу это все, чтобы ты догадалась, как я вспоминал тебя. Но я и без того вспоминаю и думаю о тебе постоянно. Чувствую иногда угрызения совести, что слишком рано отправил тебя и подвергаю неудобствам и неприятностям, но сроки трудно было точно предвидеть, а вообще это было правильно и неизбежно… У нас здесь ничего нового… на воздушные тревоги не обращаем никакого внимания»[698].