Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Если Хотелетт сочинил подробность про камин (его в кабинете Литвинова не было), то Молотов исказил смысл сказанного: «Только внешнее вмешательство может изменить положение в стране. Вот его оценка положения. Он заслуживал высшую меру наказания со стороны пролетариата. Любую меру… Литвинов только случайно жив остался»[776]. На самом деле дипломат туманно заявил, что «ничего нельзя сделать внутри самого тоталитарного государства», имея в виду нацистскую Германию, хотя при желании его фразу можно было связать и с Советским Союзом. Возмутил Молотова и фрагмент беседы, где Хотелетт спросил, улучшатся ли отношения, если Запад согласится с русскими требованиями: «Он ответил, что нет, что через некоторое время Запад столкнется со следующей серией требований»[777].

Снова возникает вопрос – почему Литвинова не сняли с работы сразу и вообще оставили в живых? Ответ может заключаться в уважительном отношении к нему Сталина, но главным образом в том, что для переговоров с союзниками, а главное, для анализа их намерений мог понадобиться такой эксперт, как Литвинов. Даже Молотов, вопреки сказанному ранее, признал его способности в другой беседе с Чуевым, уже в 1985 году: «Он, конечно, дипломат неплохой, хороший. Но духовно стоял на другой позиции, довольно оппортунистической, очень сочувствовал Троцкому, Зиновьеву, Каменеву (явная неправда. – В.Э.), и, конечно, он не мог пользоваться нашим полным доверием. Как можно было доверять такому человеку, когда он тут же предавал фактически? Но человек он умный, бывалый, хорошо знал заграничные дела. К Сталину он относился хорошо, но, я думаю, внутренне он не всегда был согласен с тем, какие решения мы принимали. Я считаю, что в конце жизни он политически разложился…»[778]

17 июля 1946 года Литвинов отметил 70-летие. На этот раз не было ни газетных поздравлений, ни наград. А 24 августа ему объявили об освобождении от работы, причем подчеркнуто унизительно. Деканозов вызвал его в свой кабинет и молча вручил бумагу об увольнении. «Нью-Йорк таймс» писала, что это «произвело удручающий эффект» и было воспринято как намерение СССР еще сильнее опустить железный занавес[779]

. Но в целом вторую отставку дипломата, в отличие от первой, мир воспринял без особого интереса. История шла вперед, у нее уже появились новые герои…

Знаменательно, что ему еще какое-то время позволяли ходить на приемы и общаться с иностранцами. Одному из них, британскому журналисту Александру Верту, он сказал на вечере 23 февраля 1947 года, что «крайне недоволен» развитием отношений с Западом: «К концу войны, по его словам, у Советского Союза был выбор из двух линий: первая заключалась в том, чтобы использовать запас доброй воли, возникший во время войны с Британией и США. К сожалению, они (имелись в виду Сталин и Молотов) выбрали другую линию. Не веря в то, что добрая воля может быть прочной основой политики, они решили, что главное – это безопасность, и поэтому начали забирать все, что плохо лежит, то есть всю Восточную Европу и часть Центральной»[780]. В этот миг, по словам журналиста, мимо них прошел Вышинский, бросивший на Литвинова такой недобрый взгляд, что тот осекся и замолчал (из советского издания книги Верта «Россия в войне» весь этот фрагмент выкинули).

После этого Максима Максимовича больше не приглашали на официальные приемы. Он снова погрузился в домашнюю жизнь.

Телеграмма Молотова членам Политбюро с предложением освободить Литвинова от должности заместителя министра. 21 августа 1946 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 1488. Л. 100)

Когда он был в Америке, любимую Фирсановку забрали, и теперь они с Айви снимали на лето дачу в Салтыковке или Голицыно. Но большую часть времени проводили дома: далеко уезжать не позволяло здоровье. Татьяна еще во время войны вышла замуж за Илью Слонима, в ноябре 1945 года у них родилась дочка Маша, три года спустя – Вера. Литвинов очень привязался к девочкам, как и к внуку Павлу. Он много читал на русском, английском, французском – классику и особенно исторические труды. Ходил в Ленинскую библиотеку: всем говорил, что составляет словарь синонимов, а на самом деле просто выписывал из книг то, что ему нравилось.

Например, из Талейрана: «Политика – это умение максимально использовать людскую глупость и доверчивость».