Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Поворотным днем в его карьере стало 18 июня. Накануне к нему обратился корреспондент американской радиокомпании Си-би-эс Ричард Хотелетт с просьбой об интервью. Черчилль уже произнес свою Фултонскую речь, холодная война набирала обороты, но западные репортеры еще приезжали в Союз, и те советские граждане, что были посмелее, могли с ними общаться. Хотелетт хотел получить комментарий у кого-нибудь из руководителей МИД, но с ним согласился поговорить только Литвинов. В назначенный день американец явился в его кабинет на Кузнецком Мосту и был поражен откровенностью, с которой говорил советский дипломат. Зафиксировать разговор собеседник не разрешил, но сразу после беседы Хотелетт кинулся в гостиницу «Метрополь», где жил, и все записал. На другой день он отнес эту запись в посольство США, где посол У. Смит счел ее настолько важной, что тут же отправил телеграммой госсекретарю Дж. Бирнсу.

Текст этой телеграммы, рассекреченный в 1972 года, позволяет понять, о чем говорил Литвинов. Обсуждая международное положение, он «сказал, что в перспективе нет ничего хорошего, и, по его мнению, разногласия между Востоком и Западом зашли слишком далеко, и их нельзя будет примирить. На вопрос о причинах он ответил, что, с его точки зрения, в основе лежит идеологическая концепция, преобладающая здесь, согласно которой война между коммунистическим и капиталистическим мирами неизбежна. По его мнению, ранее возникала возможность сосуществования двух миров, но, видимо, сейчас уже не так. В СССР произошел возврат к устаревшей концепции географической безопасности»[771]. Речь шла о теории, по которой безопасность мог обеспечить только пояс союзных или зависимых государств на границах страны.

Журналист Си-би-эс Ричард Хотелетт. (Из открытых источников)

Когда Хотелетт спросил, как можно навести мосты через возникшую пропасть, Литвинов ответил, что он «не будет высказывать своего мнения, пока к нему не обратятся, а они наверняка не обратятся… Он сказал, что является сторонним наблюдателем и доволен своим неучастием. Всем видом во время этой части разговора он демонстрировал отчужденность от происходящего. Хотелетт поинтересовался, существуют ли возможности оттянуть конфликт между Востоком и Западом настолько, чтобы позволить вырасти и прийти к власти новым и молодым руководителям. Его ответ сводился к тому, что это не имеет значения, так как молодые люди интенсивно воспитываются в духе точного соответствия старому мышлению»[772]

.

Много лет спустя журналист признался корреспонденту «Голоса Америки»: «Несколько раз во время нашей часовой беседы у меня волосы начинали шевелиться. Этот человек либо сошел с ума, либо это какая-то фантастическая подстава». Слушая ответы замнаркома, Хотелетт «поначалу проникся мыслью, что вся эта затея с интервью – пробный шар, который кремлевское руководство запускает, чтобы прощупать возможную реакцию Запада, так сказать, смелый ход в дипломатической войне. По мнению Хотелетта, которое впоследствии получило подтверждение, это не была искусная игра Кремля. Литвинов говорил от себя, с полной искренностью, осознавая, на что он идет»[773].

Странно, что Литвинов с его опытом, запретив записывать разговор, не подумал, что в его кабинете установлена прослушка. Очень скоро Сталин с Молотовым получили расшифровку интервью, которая сохранилась в архивном фонде последнего[774]. Правда, Хотелетт не стал публиковать текст сразу – это было сделано только после смерти Литвинова, в январе 1952 года, в пяти номерах «Вашингтон пост». Но и без огласки неодобрение партийных верхов в отношении бывшего наркома мгновенно превратилось в гнев. Молотов в разговорах с Ф. Чуевым в 70-х гг. вспоминал: «Литвинова держали послом в США только потому, что его знал весь мир. Человек оказался очень гнилой. Всю войну мы договаривались, обходя его, а сейчас пишут о его роли, что без него мы бы не могли договориться! Рузвельт приглашал меня к себе на беседы без него, понимая наше к нему отношение. Литвинов был совершенно враждебным к нам. Мы перехватили запись его беседы с американским корреспондентом, явным разведчиком, который пишет, что встречался с Литвиновым – Литвинов тогда был моим замом по наркомату. И вот к нему приехал американский корреспондент и описывает: мы сидели у камина, Литвинов со мной очень откровенно говорил… Мы получили полную запись беседы – известным путем»[775].