Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Вскоре Сульцбергер увидел Литвинова на параде 1 мая, где он не поднялся на трибуну Мавзолея, как полагалось, а стоял у ее подножия, в толпе гостей. Когда журналист спросил о причине этого, дипломат ответил: «Я хочу быть вместе с народом»: «Его бледное и оплывшее лицо выглядело грустным и не выражало ни капли восторга этим триумфальным шествием. Он ни разу не поднял глаз на Сталина и его помощников, стоящих на гробнице Ленина. Литвинов просто смотрел на длинные ряды пушек и марширующие войска»[765]. Хотя Победа, о которой Литвинов мечтал вместе со всем народом, была уже совсем рядом, он глубоко переживал неизбежный раскол между союзниками. Когда 9 мая ликующая толпа качала оказавшихся на улицах Москвы западных военных и кричала «ура» у американского посольства, Америка уже завершала создание атомной бомбы – не столько против Японии, сколько против советских пока-еще-союзников. Литвинов наивно рассчитывал, что США после войны вернутся на свой континент, но они уже вошли во вкус дележки мира и не собирались останавливаться.

В октябре 1944 года он беседовал с известным американским журналистом Эдгаром Сноу, который сразу же сообщил об этом интервью Рузвельту, а потом пересказал его в мемуарах. По словам Сноу, Литвинов «ранее надеялся, что англо-советский союз военного времени может быть преобразован в общеевропейский оборонительный пакт, но эта надежда быстро угасала». Он обвинял Англию в том, что она «не готова видеть на континенте другую сильную державу <…> и уже работает над подрывом нашего союза». При этом он признавал, что СССР действует так же, и говорил: «Если бы каждый из союзников четко обозначил свои цели и границы своих обязательств друг другу, дипломатия могла бы помочь избежать конфликта. Но теперь уже поздно – накопилось слишком много подозрений»[766]. Когда Сноу удивился, что они с Майским, «лучше всех знающие Америку и Англию», не играют более активной роли, Литвинов грустно улыбнулся: «Ну что вы, нас уже убрали на полку. Наркоматом управляют три человека, и никто из них не знает Америку и Англию. Это Молотов, Вышинский и Декинасов»[767]

(так журналист передал на слух фамилию Деканозова).

Когда в августе 1945 года Литвинов снова встретился с Сноу, его позиция заметно изменилась. «Почему США, – спросил он, – ждали до сих пор, прежде чем начать противодействовать нам на Балканах и в Восточной Европе? Вам следовало сделать это три года назад. Теперь слишком поздно. Ваше возмущение только ухудшает отношение к вам». Говоря об атомной бомбе, он прозорливо заметил: «Эта бомба недолго будет американской монополией. Мы тоже скоро сделаем ее, а потом и другие. Когда она будет у всех, никто не сможет ею воспользоваться»[768].

Если журналист не искажает задним числом сказанное, то позиция Литвинова выглядит довольно странно: он фактически становился на сторону соперников, будущих врагов своей страны. Вероятно, он испытывал глубокое разочарование из-за ухудшения отношений между союзниками и винил в нем прежде всего Сталина и его соратников, хотя отмечал и вклад в это западных лидеров. Конечно, не исключено, что страдавший от невостребованности Литвинов, забыв о дипломатии, просто дал волю раздражению, что случалось с ним все чаще. В любом случае книга Сноу вышла в свет только в 1958 году, а пока что откровения бывшего наркома никак ему не повредили.

Несмотря на растущее отчуждение между Литвиновым и советским руководством, он продолжал оставаться во властной обойме. В ноябре 1945 года его наградили орденом Трудового Красного Знамени, а в конце года выдвинули в депутаты Верховного Совета – не от Ленинграда, как прежде, а от карельского города Кондопога. В его биографии, представленной избирателям, справедливо говорилось: «Враги Советского Союза, враги мира и прогресса не раз испытали на себе силу литвиновской логики, литвиновского сарказма и остроумия. Тов. Литвинов является выдающимся деятелем, одним из старых большевиков. Он пользуется огромным авторитетом во всем мире»[769]

. Из-за болезни дипломат не смог лично встретиться с избирателями, но прислал им письмо, где говорилось: «Я обещаю вам предназначенный мне остаток жизни по-прежнему отдавать беззаветному служению интересам нашей дорогой Родины, добросовестному выполнению в меру моих сил и умения той работы, которая мне будет поручаться партией и правительством»[770]. Его избрали депутатом 10 февраля (первый раз это случилось в 1923 года, когда он стал членом ЦИК СССР). А в марте 1946 года, когда наркоматы были переименованы в министерства, он получил назначение заместителем министра.