Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Если в основу «Записок» действительно легли записи Литвинова 1920—1930-х годах, то кто мог передать их Беседовскому для обработки? Вряд ли это мог сделать нью-йоркский левый журналист Джозеф Фримен, друживший с Айви. К тому же литвиновские записи, сделанные в США, сохранились, а более ранние он не стал бы везти с собой за океан. Возможно, загадочный швед, который, по сведениям Э. Карра, умер еще до Литвинова, оставил переданные ему Коллонтай дневники бесхозными и кто-то продал их ловкому Беседовскому, который везде собирал «полуфабрикаты» для своих подделок. Но если и так, то искать в получившемся тексте сведения о жизни дипломата бесполезно: они теряются среди добавленных позже вымыслов, как жемчуг в навозной куче.

Б. Вольф в своей рецензии справедливо написал: «Эти бумаги не от руки Литвинова. У него не было такого отрывочного, банального и тривиального ума. Они полностью лишены большевистских чувств, даже чувств разочарованного большевика… Они представляют собой своего рода набор правдоподобных второстепенных деталей, таких какие любой младший чиновник в Комиссариате иностранных дел мог бы почерпнуть из сплетен, газетных статей и ограниченного непосредственного опыта»[796]. Как бы то ни было, выход «Записок для дневника» стал для советского руководства еще одним раздражающим фактором, определившим его отношение к Литвинову на много лет вперед.

* * *

В этот раз увольнение Литвинова из МИД прошло без особой огласки, и граждане СССР продолжали воспринимать его как высокопоставленного чиновника, а заодно и как одного из редких уцелевших ветеранов революции. Почти ежедневно ему приходили письма с просьбами устроить на работу, выхлопотать пенсию, поделиться воспоминаниями и даже помочь материально. По возможности он отвечал просителям, притом максимально вежливо, хотя помочь почти никому не мог. Один пример – написанное в мае 1947-го письмо бывшей революционерки Екатерины Штейнер: «Если Вы пороетесь в своей памяти, вспомните молодые годы, Женеву 1902 год, то, может быть, в Вашей памяти воскреснет молодая студентка, с благоговением слушающая Ваши рассказы о побеге из Киевской тюрьмы»[797]. Жалобы на нелегкую жизнь заканчивались просьбой «приравнять к старым большевикам в части снабжения». Литвинов терпеливо отвечал: «Был бы очень рад помочь вам, но к сожалению я лишен этой возможности. Я нигде не работаю и никакого понятия не имею о том, куда надо обращаться по таким делам»[798].

В эти последние годы он был особенно рад общению с немногими оставшимися друзьями – особенно с Александрой Коллонтай, которая, тоже оставшись не у дел, работала над своим «Дипломатическим дневником». Законченные отрывки она передавала ему на рассмотрение сама или через свою помощницу Ларису Степанову. 23 июня 1949 года он писал ей по этому поводу:

«Дорогая Александра Михайловна!

Спасибо за письмецо. Выражаю сочувствие по случаю бесцеремонной погоды, которая мало приятна и нам, горожанам.

Вернул Ларисе Ивановне все Ваши тетради. Воздерживаясь, согласно Вашей просьбе, от похвал, должен, однако, сказать, что читаю Ваши записки с неослабевающим интересом. Запоздало сочувствовал Вам в ваших заботах о селедке, треске и тюленях, которым Вы должны были уделить внимание наряду с лирическими отступлениями и поэтическими описаниями красот природы. Вы, конечно, влюблены в Норвегию. Я всегда жалел, а теперь еще больше жалею, что она осталась в стороне от моих многочисленных экскурсий по Европе. Собирался туда каждое лето, но так и не собрался. Что же, человеку всегда суждено умереть, чего-то не совершив и не доделав.

Литвинов в 1948 г. (Из открытых источников)

А сколько позабытых эпизодов и лиц Ваши записки воскресили в моей памяти! Большущее Вам спасибо. Нечего и говорить, что буду бесконечно благодарен Вам за дальнейшую литературу этого рода. Крепко жму руку и желаю здоровья и хорошей июльской погоды.

Ваш Литвинов»[799].

Летом он уехал в Кемери, на Рижское взморье, пытаясь подлечить ноги, которые болели все сильнее. Врачи опасались, что это уже не ревматизм, как думали прежде, а более серьезный недуг. Там вместе с ним оказались Майский и бывший секретарь Чичерина Борис Короткин. Много гуляли по берегу, вспоминая прошлое. 2 августа Литвинов написал Коллонтай: «Отвлекаясь от безрезультатного лечения, должен сказать, что во всех других отношениях здесь было хорошо. Внимание и уход не оставляют желать лучшего. Чувствую себя все время свадебным генералом. Воздух отличный, есть общество, кино и другие развлечения. Много ли человеку нужно…»[800]