Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Из Москвы тем временем приходили тревожные новости. Еще в начале года арестовали С. Лозовского вместе с другими членами Еврейского антифашистского комитета – за «буржуазный национализм». Теперь по всей стране закрывались еврейские школы, был закрыт и театр покойного Михоэлса ГОСЕТ, где иногда бывал Литвинов, газеты клеймили «безродных космополитов». Был арестован друг дипломата Евгений Рубинин, Майского, к тому времени ставшего академиком, обвинили в идейных ошибках и остановили печать его книги. Все это не улучшало здоровья Литвинова. В новый, 1950 год он, как делал часто, слушал Би-би-си, несмотря на «глушилки». Там спорили о том, кто был величайшим гением первой половины ХХ века, и семья включилась в спор. Таня назвала Фрейда, ее муж – Ленина, а вот Литвинов, к удивлению родных, сказал, что государственный деятель не может быть гением – только писатель или ученый. Примерно тогда же на вопрос кого-то из родных, изменилось ли его отношение к революции, он ответил: «Знаешь, как бывает – ты влюбляешься в молодую, прекрасную девушку и женишься на ней. Но приходит время, и она становится злобной старухой, а деваться уже некуда…»[801]

Шло время. Изредка к Литвинову обращались с просьбой выступить с воспоминаниями о революционной работе. В последний раз это было в Музее революции в марте 1951 года. За год до этого его сняли с партийного учета в МИД и перевели в организацию по месту жительства, в Доме правительства. Он прилежно ходил на партийные собрания, обсуждая вопросы о неработающем лифте и ремонте канализации. Иногда добирался до квартиры Коллонтай на Большой Калужской (ныне Ленинский проспект). 8 июля 1950 года ее подруга Эми Лоренсен записала: «Был сегодня у нас Максим Максимович. Пришел на чашку чая по приглашению Александры Михайловны. Он сильно обеспокоен положением в Германии. Меньше его мысли заняты Израилем и Югославией»[802]. Осенью он писал Коллонтай из санатория в Барвихе: «Чувствую себя хорошо. Не столько от общества людей, сколько от растительности и воздуха. Гуляю много, но меньше, чем в предыдущие годы. Ремонтирую ноги. Очень жаль, что Вас здесь нет. Повезло мне в отношении комнаты. Главное: в ней имеется телефон и радиоприемник, благодаря которому могу следить за несуразностями, что творятся на белом свете»[803]

.

Тем же летом Айви с Машей ездила в Судак, откуда отправила письмо мужу. В длинном тексте, написанном, как всегда, по-английски, говорится о книгах («Читаю дневник Пипса, тебе бы понравилось»), о море и, конечно, о внучке: «Она совсем не боится моря и скоро, думаю, будет плавать. Хорошо ест, прекрасно спит и была бы идеальным ребенком, но как только появляются незнакомцы, сразу превращается в испуганного зверька». Заканчивается письмо словами: «Люблю, люблю! Обязательно напиши о себе, о своих делах и чувствах (нет, этого ты никогда не делал и никогда, уверена, не будешь)…»[804]

Из Лондона приезжал старый знакомый Эндрю Ротштейн, уволенный из Лондонского университета за связи с СССР. Литвинов с женой жадно расспрашивали его о жизни в Англии, о политических событиях. Ротштейн спросил, почему Максим Максимович не пишет мемуары, и тот ответил – еще не время. О том же спрашивала Коллонтай, которой Литвинов 18 января 1951 года ответил письмом: «Дорогая Александра Михайловна!.. Писать я, увы, разучился (физически), ибо за все время после революции я ничего от руки не писал и привык диктовать стенографистке. Теперь же диктовать некому. Так что следовать Вашему совету уже по этой причине не могу, не говоря о более серьезных причинах…»[805] Конечно, он задумывался о своем месте в истории, о памяти, какую оставит потомкам. Написал письмо об этом Маше «на вырост». К сожалению, от него осталась только цитата у З. Шейниса: «Пусть… продажные историки сколько угодно игнорируют меня, вычеркивают мое имя из всех своих трудов и энциклопедий…»[806]

Правда, в том же году вышел «Советский дипломатический словарь» с обстоятельной статьей о Литвинове. Ему уделили втрое меньше места, чем Молотову, но вдвое больше, чем Чичерину…

В июле 1951 году ему исполнилось 75 лет, юбилей отметили в узком кругу. После этого историк Анатолий Миллер встретил Литвинова на даче Майского возле Звенигорода: «Я как раз собирался съездить в Бородино, чтобы посмотреть поле и музей. Литвинов сказал, что тоже хотел бы туда съездить. Мы все вместе на моей машине отправились в Бородино. Когда выходили из автомобиля, Литвинову подали руку, чтобы помочь ему. Он обиделся, сказал: «Я еще не развалина. Вот ишиас меня только мучит, а так я не жалуюсь». Он сам подал руку даме, помог выйти из автомобиля»[807]. А в конце лета он слег с новым, уже третьим инфарктом. У постели круглосуточно дежурила медсестра, приходившие родные и друзья думали, что она подослана МГБ (что вполне могло быть правдой), и не рассказывали больному никаких новостей.